Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 30)

Я вернулась в Сан-Хосе, чтобы удостоверить насилие.

Вернулась, потому что с момента постановки диагноза сомневалась в надежности воспоминаний.

Теперь я знаю, что туман диссоциации изменил мои воспоминания об этом месте. А недавние мои исследования усилили скептицизм. Некоторые ученые в ходе экспериментов внушали участникам ложные воспоминания: они заставляли людей поверить, что в детстве они потерялись в торговом центре¹, или в то, что существовала видеозапись крушения самолета 11 сентября, хотя такой записи никогда не было². Наши воспоминания очень ненадежны. Наш мозг постоянно их переписывает. Даже сам факт формирования или повтора воспоминаний в мозге может их изменить³. С момента отъезда из Сан-Хосе я часто вспоминала о насилии по отношению к себе и другим детям из нашего города. Насколько эти воспоминания правдивы – или я пропускала картинку через копир слишком много раз и она превратилась в зернистое, размытое пятно?

Возможно, все, что я помню о своем детстве в Сан-Хосе, умножилось, будучи пропущенным через мощный объектив моей травмы. Не были ли воспоминания порождением моего чрезмерно активного, зацикленного на страхе воображения? Действительно ли все дети рыдали из-за не самых высоких оценок? Действительно ли все находились на грани? Да, родители некоторых моих близких друзей были склонны к насилию. Но не выбирала ли я для любви именно таких людей? Может быть, меня тянуло только к тем немногим, кто пережил насилие, а на остальных я не обращала внимания?

Узнав о том, как комплексное ПТСР влияет на мозг, я утратила веру в собственный разум. Каждый раз, когда я будила воспоминания, их окружали сомнения и вопросы, не дающие мне четко понять свое прошлое.

Какую часть собственного опыта я проецировала на других детей, чтобы не оставаться в одиночестве? Насколько мое понимание иммигрантской травмы связано с очень узким пониманием собственного опыта? И не является ли такое понимание расистским? Я считала насилие и плохое исполнение родительского долга центральной идеей своего сообщества – не являлось ли это негативным, нездоровым стереотипом?

Вот почему я возвращалась: я хотела понять, была ли моя травма личной или общественной. Я хотела понять травму – и по-настоящему понять свою общину. Понять, как это место повлияло на меня. Я хотела понять правду, потому что не могла проверить, что на самом деле происходило в стенах нашего дома. Единственные свидетели, родители, не заслуживали доверия. Они категорически отрицали любое насилие по отношению ко мне. Но если мои воспоминания об общественной травме верны, то они подтвердят воспоминания о моей личной травме. Это подтвердит действия моего поврежденного мозга. И мой здравый смысл.

Я не знала, сможет ли кто‑нибудь в Сан-Хосе довериться мне настолько, чтобы рассказать правду. Ведь я сознательно оборвала все наши связи на пятнадцать лет.

Я отвергала все запросы в друзья от своих бывших одноклассников. В кампусе колледжа я делала вид, что не замечаю их, когда они проходили мимо. Я удаляла их сообщения. Ко всем выходцам из Сан-Хосе я относилась так же, как к коробке с видеокассетами на верхней полке моего шкафа – это была часть прошлого, которой мне не хотелось касаться. Но теперь мне нужно было просить у них помощи.

В соцсетях я написала большой, дружелюбный пост, где объясняла, что пишу книгу о травме. Я призналась, что была жертвой насилия, и написала, что хотела бы поговорить с другими выходцами из Сан-Хосе об этой проблеме, естественно, сохраняя их анонимность. В конце я жизнерадостно написала: «Давайте вместе положим конец циклу травмы и насилия!» А потом отправила неловкие сообщения самым популярным старым знакомым с просьбой поделиться моим постом. Все они любезно согласились, и я стала ждать. Неделю. Две. Никто не откликнулся. Я искренне надеялась, что это потому, что все одноклассники запомнили меня безумной ведьмой и предпочли не иметь со мной дела. Это было в тысячу раз лучше другого варианта: ни у кого больше не было подобного опыта. Я снова оказалась единственной.

В конце концов, я решила, что единственный способ узнать правду – вернуться на место преступления. Я арендовала машину, заказала комнату в мотеле и связалась со своими старыми учителями, чтобы договориться о встрече. И вот через полтора десятка лет после отъезда я возвращалась к истокам. И включила радио погромче. На все нужно время, малышка, ты еще в середине пути. Все будет хорошо.

Двигаясь по трассе, я считала съезды. Проехала Сан-Бруно, Берлингейм, Редвуд-Сити. Дорога петляла между холмами между Сан-Франциско и Сан-Хосе. В детстве я ездила по этой дороге множество раз, когда мы с отцом отправлялись в Хайт, купить дешевые сережки и готические комиксы. Помню, как смотрела из окошка на бескрайние покатые холмы, волнистые зеленые поля, которые тянулись бесконечно и мгновенно меня усыпляли.

Но эти холмы были не такими, какими я их помнила.

Пейзаж за окном не вызывал умиротворения. Было в этой красоте что‑то бунтарское: невысокие, скалистые горы, устремленные в небо пики и зеленые каньоны. Эти горы были покрыты пышными полями трав и небольшими рощицами – компактными дубами, серебристыми соснами, пряными эвкалиптами. Сквозь открытое окно до меня доносились чудесные ароматы. Даже сорняки были великолепны: целые поля желтого древесного щавеля колыхались на ветру. Иссиня-зеленые поля в идиллии тянулись на мили, и нигде не было ничего ровного – дорога извивалась, то поднимаясь, то опускаясь.

Вот это да!

– Раньше всего этого не было, – произнесла я вслух.

За время моего отсутствия Кремниевая долина сильно разбогатела. Может быть, технологические компании решили создать новую природную достопримечательность? Но как они могли привезти столько земли? Разве можно построить ущелье? Наверное, раз они это сделали.

Я десять минут бессмысленно таращилась на каньоны и коров, прежде чем прийти к очевидному и печальному выводу: здесь всегда было так красиво. Просто я этого не замечала.

Для меня Сан-Хосе было местом боли. Местом, где люди беспричинно жестоки. Когда меня спрашивали, стоит ли сюда ехать, я морщилась и говорила, что это пустыня – люди здесь неинтересные, доверия не заслуживают, а свою драгоценную жизнь придется проводить в прогулках по местному торговому центру.

Но ведь это была неправда, верно?

Здесь было красиво – невероятно красиво. И дело не только в холмах. Я проезжала через городки, засаженные магнолиями и жимолостью, над которыми колыхались листья высоких пальм. Столько цитрусовых. Повсюду я видела яркие шары апельсинов, лимонов и грейпфрутов.

Вулф. Баском. Я съехала на Стори-роуд, въехала на парковку King Eggroll, рухнула лицом на руль и заплакала – нет, по-настоящему зарыдала. Я всего лишь доехала, а мне уже стало ясно, сколь многого лишила меня диссоциация.

Чтобы успокоиться, я отправилась в торговый центр. Знакомые запахи магазинов, запахи ластиков и лекарственных трав. На стойках я видела дешевые пластиковые подносы с вьетнамской едой, и мне хотелось купить все, что смогу донести. Столько тепла и радости. Немыслимо. Долина сердечной радости. А я все это потеряла.

Эта потеря могла произойти двумя способами. Я могла не обращать внимания на всю эту красоту, потому что была заперта в своем крохотном, мрачном мирке семейной дисфункции. Я была настолько подавлена ответственностью за собственную жизнь и жизнь родителей, что у меня просто не было времени выглянуть из окна и насладиться красотой колибри и клевера.

Второй вариант – я просто пережила это. Когда я жила здесь, кожа моя всегда была покрыта темным загаром. Я круглый год бродила с приятелями по полям и делала маленькие дротики, втыкая острые шипы агавы в головки пахучих ромашек. Каталась на скейтборде по огромным тротуарам, подставляя лицо солнцу. Летом я собирала вишню вместе с Тетушкой. Она поднимала меня повыше, я срывала сладкие, черные ягоды с веток и кидала их прямо в рот. Я пользовалась всеми благами и теплом этого места, но мои воспоминания об Эдеме были стерты. За непростые годы все мое детство исчезло вместе с семейными фотографиями, которые я уничтожила, когда ушла мама.

Я выбросила не только плохое.

Я выбросила все хорошее.

Мне стало больно.

Я вернулась к прокатной машине и захлопнула дверцу, прежде чем меня охватило горе. Руль впечатался в мой лоб. Из глаз хлынули слезы. Колоссальная утрата. Целое детство счастья. Основа для счастливой жизни. Умненькая девочка с выпавшим молочным зубом, которая улыбалась и с легкостью заговаривала с незнакомыми людьми в супермаркете. Стерта навсегда. Какая потеря. За окном машины пели птицы. День выдался на редкость теплым и безоблачным.

В душе моей зародились сомнения. Если я смогла превратить горы в холмы, то что еще сотворил мой поврежденный мозг?

Можно ли верить психически больной женщине, когда она рассказывает собственную историю?

Я сделала глубокий вдох и покатила дальше, направляясь к школе Пьемонт-Хиллз. За несколько кварталов я остановилась на светофоре. Мимо меня проходили школьники, сгибаясь под весом своих огромных рюкзаков. Мешковатые худи скрывали их глаза. Все они были азиатами. Всего половина второго, неужели они так рано закончили? А потом боковым зрением я заметила нечто удивительное. Неужели это Картер Ву? Я моргнула. Нет, не может быть. Картеру Ву уже за тридцать. Но это был именно он, именно он переходил улицу, презрительно выпятив нижнюю губу.