Стефан Жеромский – Верная река (страница 2)

В глазах постоянно падающего от слабости и боли тот лес, ещё недавно приветливый, вытягивался, расширялся, открывался всё дальше – показывал свои дивные тропинки и безвыходные западни, глухие глубины, полукруглые завороты и бесконечные коридоры между рядами деревьев. Шли часы, но тот огромный лес никак не редел и не кончался. Местами вздымался на пути песчаный холм, крутой и труднопреодолимый, как перевал в Татрах. Лесная дорога разделила чащу на две части, и сама в них затерялась. Опираясь на свой костыль, беглец добрался до одного из песчаных бугров. Лёг на нём и решил уснуть здесь навсегда. Жизнь и смерть выравнялись и стали для него одинаковыми. Только бы не трястись от холода, не страдать от необычных мук и не думать! Забыл, в какую сторону брести дальше. Сбился с пути…

Уснул сразу. Однако это был сон страшный, полный видений и суматохи. Окружающий лес, казалось, дрожал и охал. Всё в этом сне кипело от ударов шального сердца. Ему мерещилось, что глубоко под землёй, на которой отдыхало измождённое тело, гремел гром, сверкали молнии. Из глубин вырывался болезненный стон и, словно меч, рассекал надвое небо.

Резкая дрожь снова подняла несчастного и погнала дальше. Снова началось блуждание с волочащейся ногой с правой и суковатым костылём с левой стороны. Опустился на локти и колено, держа найденный костыль подмышкой. Намоченные грязью и водой полы полушубка страшным холодом обдавали живот и грудь, а сухая его часть на спине заливала потом кровавые раны. Пробитые острыми предметами стопы распухли и окрашивали кровью каждое болотце, каждую лужу. Было далеко за полдень, так как солнце опускалось за верхушки деревьев. По низу леса потянулся острейший холод. Раненый искал подходящего места в лесной гуще, где можно было укрыться от холода. Но место вокруг него постоянно было влажное, заросшее высохшим тростником. Он пытался взять вбок, то в одну, то в другую сторону, и забредал в раздирающий валежник, в присыпанные снегом кусты ежевики, в иву и ракитник, в наставленные иглы, словно когти притаившегося сатаны. Пригнувшиеся стебли лесных малин и боярышников царапали лицо и ранили руки. Пробирался через те дебри, кляня свою долю. Выбравшись их тех зарослей, поднял глаза и, к своему глубочайшему изумлению, внезапно и неожиданно увидел поле, пустое пространство, низменные луга… Казалось, что это Бог своей рукой раздвинул заросли боярышника и дал лицезреть безлесную пустыню. Вдали тянулись заснеженные возвышенности, под последней из них был виден ряд деревенских хат. Над ними поднимались синие дымы на фоне розовеющего неба… На некотором отдалении от деревни – крупные строения с каменными столбами и чья-то усадьба с чёрной крышей, расположенные среди деревьев. Этот вид для повстанца был настолько неправдоподобен после бесконечно однообразного леса, что казался сном, иллюзией, проделками лукавого… Дома… Люди… Дым над счастливым очагом…

Несчастный повалился на землю. Лёжа без сил, смотрел на плывущие в высоком небе белые облака, на холмистую землю, на жилища людей. И последние были также далеки, как и первые. Ничто, ни на земле, ни на небе, не принимало эту жертву, состоящую из ран и пролитой крови. Всё было к ней враждебно. Земля, на которую упала голова, была глуха. Пространство вокруг – слепо и немо. Издалека тянулся холодный ветер. Только этот далёкий дым… Голубой дым, прекрасным завитком поднимающийся кверху, призывал непонятным, и в то же время приятельским приветствием.

Раненый отдохнул, встал и, опираясь на костыль, направился в сторону деревни. Местность на сей раз было ровная, без валежника и острых палок. Оттаявший за день снег покрылся от вечернего заморозка тонкой корочкой льда, что облегчало дорогу. Ноги передвигались по нему ловчее, без боли. Где на четвереньках, где на клюке больной преодолел практически всю ширь равнины. Уже слышал долетающий из деревни собачий лай, рёв скотины и голоса людей. Однако между ним и концом того луга возникла неожиданная преграда – река. Укрытая в высоких округлых берегах, устланных рыжей муравой, изгибаясь бесчисленными полукольцами, образующими длинную череду полуостровов, речка бежала быстрым чёрным потоком. По обеим сторонам у берегов была замёрзшая, но нигде ледяная перепонка не перекрывала водную поверхность целиком. Повстанец ползал вдоль берега в поисках настила или моста, по которым мог бы перебраться на другую сторону, но нигде ничего подобного не обнаружил. К тому же был так выбит из сил, что идти дальше вдоль излучин, вьющихся будто назло, будто для бесконечного удлинения его пути, не представлялось возможным. Как перед тем лес, так сейчас река представляла непреодолимую преграду. Линия её берега, вместо прямого пути предлагавшая вьющийся лентой зигзаг, была для утомлённого новой формой издевательства судьбы. Раненые ноги кружили по полуостровам, возвращаясь, как казалось, на прежнее место. Насмехающийся дьявол бросил под эти ноги реку и пустил их в танец, в пляс направо и налево, без конца и без цели…

В одном месте, где вода разливалась пошире, а глубина была меньше, этот польский танцор прервал свой пляс, сунулся в воду и начал преодолевать её вброд. Войдя в воду, почувствовал облегчение. Чёрная речная вода окрасилась вокруг кровью. Забулькала, будто из глубины ёкнул её внутренний сторож. Нежным тысячекратным хлестанием, деловитым мытьём вода очистила каждую рану и, словно мать поцелуями, облегчила тяжесть страданий. Эта престарелая и вечно новая река щедро приняла в себя кровь повстанца, пересчитала её капли, деловито забрала себе, приняла в глубины, растворила, рассосала и куда-то понесла, понесла… Беглец ополоснул свои распухшие ноги в ледяной воде и, дрожа от холода, выбрался на берег. Грубые штаны прилипли к ногам и невыносимо студили, но из стыда он оставил их на себе, идя вверх, к деревне. Луга там кончились и начинались поля, отгороженные от низин. Между наделами пашни тянулся выгон с изгородями. Эта широкая наклонная дорога была истоптана копытами скотины, изрыта беспорядочными глубокими стёжками, завалена замёрзшей грязью. Раненый продвигался из последних сил, держась за жерди изгороди и опираясь на костыль. На той мозолистой дороге, казавшейся ему бесконечной, ему встретились люди с кадками и вёдрами, идущие к реке за водой. Это были мужчины и женщины, стар и млад.

Заметив его, остановились, поглядывая с любопытством. Кто-то из толпы крикнул в сторону деревни, кто-то ещё быстро туда побежал. Молодой повстанец шёл дальше, беспомощно поскальзываясь на обледеневшей грязи.

Со стороны деревни стали подтягиваться мужики, хозяева в сермягах и кожухах. Одни приближались статно, другие бежали, что-то между собой обсуждая. Во главе всей спускающейся с горы группы шёл селянин с жёлтой бляхой на груди. Он приступал смелым шагом, а, приблизившись, смерил взглядом окровавленного пришельца. Затем спросил:

– Человек – кто ты?

– Вы видите же, я ранен… – ответил вопрошаемый.

– А как же тебя так поранили?

– В сражении.

– В сражении? Так ты – повстанец?

– Повстанец.

– Ну, братец, коль скоро сам говоришь, что бунтовщик и что был в бою, то мы тебя арестуем.

– Зачем?

– До города тебя должны доставить.

– Вы? Меня?

– Ну да. Пойдёшь с нами. Я тут староста.

Красный гость той деревни молчал. Это были именно те, за чью свободу он из господского дома пошёл спать в поля, зимой, на село, терпеть голод, как пёс слушаться приказов, сражаться без оружия, чтобы вот так с поля битвы вернуться. Подходили остальные, встали вокруг полукольцом.

Тогда сказал:

– Дайте мне уйти, я же за вашу свободу и за ваше добро бился, и такие на мне раны.

– Э-э, подобную болтовню мы уже слышали… Ты себе говори, а у нас есть приказ. Иди лучше, брат, добровольно.

– Куда мне идти?

– Пока с нами в деревню. А потом узнаешь.

– Что думаете со мной сделать?

– На сене положим, чуток отдохнёшь. Сеном воз выстелим и подводой в город отправим.

– Неужто вы? Меня?..

– Это не наше дело. Таков приказ – и точка.

Раненый молчал и спокойно на всех смотрел. Его трясло от холода. Он грустно усмехнулся при мысли, что с таким трудом преодолел лес и речку, чтобы в конце концов добраться до цели…

Кто-то в толпе отозвался:

– И-и, такого везти! Упряжки жалко. Он же до фигуры в Борке не доедет – скопытится.

– Люди дорогие! Вы только поглядите, какая у него на голове красная магера!..7

– У кого украл такую красную шапку, пане?

– Через реку, видать, перебрался… Вода у него с кожуха течёт…

– Люди! Он же на босу ногу идёт…

– Где же сапоги потерял, «свобода»?

– И издалека так идёшь, пане военный?

– Кожух у него какой-то со значком.

– Верно, украл…

Староста настаивал, перебивая остальных и как-бы ища у всех собравшихся одобрения выполнения служебных обязанностей:

– Ну, хлопцы, вязать его нужно!

– Такого вязать…

– Верёвки жалко!

– Возиться неохота, только руки пачкать…

– Помрёт и без верёвки.

– Э, а может отпустить?.. – предложил тихо кто-то.

– А и правда, пусть ползёт откуда пришёл.

– Чтобы только через деревню не шло, пусть через выгон – не наше это дело.

– Лютого какого, кто буянит и головы людям разбивает, ведомо, отставляй. Но чтобы такого растяпу вязать…

– Всё же хрестьянин…

– Довольно! – крикнул староста. – Ясно, что по следам придут, увидят, что мы его в руках держали, но отпустили… Ты тогда за меня отвечать будешь, разве ты ногайкой получишь?..