Стефан Жеромский – Верная река (страница 1)
Верная река
Стефан Жеромский
Семейное предание
© Стефан Жеромский, 2026
© Константин Щая-Зубров, перевод, 2026
ISBN 978-5-0069-4036-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Снова вернулся раздирающий внутренности холод, а боль, будто топором, разрубала голову. Правое бедро беспрестанно разрывалось, словно из него вытягивали застрявший глубоко крючок от рыболовной снасти. Каждую секунду непонятный, незнакомый здоровому телу огонь пробегал по его спине, а тьма, наполненная разноцветными искрами, ослепляла глаза. Раненый кутался в полушубок, который ещё днём снял с убитого солдата в зарослях у реки. Босые ноги и окровавленные бёдра глубоко впихивал в кучу трупов, ища те два тела, которые теплом сочащейся крови согревали его среди ночи, а вытьем и стоном будили от сна смерти к милости жизни. Но те двое утихли, остыли и стали столь же отвратительными, как поле, покрытое окровавленной стернёй. Руки и ноги, выискивающие тепла ещё живых, постоянно натыкались на мокрые и скользкие останки.
Он поднял голову.
Увидел и понял кончину, которую было пережил, осознал ту новую явь, заставившую страдать его дух. Лежало тут несколько сотен, представляя в утренних сумерках белую гору – добитые ещё будучи ранеными по приказу предводителя неприятелей, земляка и недавнего заговорщика,1 раздетые солдатами до последнего лоскутка, распотрошённые штыками, по десять раз проткнутые насквозь и прибитые к земле остриём офицерской сабли, с головами, разваленными пулями, вылетающими из приставленных в упор стволов, раздавленные колёсами пушек Ченгерого.2
Песчаный грунт далеко порыжел от крови, что вытекла до последней капли их этих останков. Намокли комья твёрдой пашни. Растаял снег. Притащенные сюда за ноги со всех сторон дочиста размели волосами широкую ниву. Прошлись, словно граблями, костенеющими пальцами. Нашептали в пахотные полосы последние слова и искусали землю в последнем стоне.
Онемело и затихло малогощское поле.3 При свете тихой утренней зари последний живой солдат смотрел на него сквозь туман полусмерти.
И казалось ему: вот только что ещё стояли на этом месте кони… Ещё гудит земля, когда со смертельным криком летят триста товарищей на предателя! Где жеребец? Где палаш? Где под сапогом железное стремя, последний товарищ?
Уже не слыхать треска засыпающих долину гранат Добровольского. Исчезли фланкеры из козаков и драгун, что на протяжении свыше четырёх часов изрыгали наносящий урон огонь. Та южная сторона возвышенности, откуда вырывались тучи и клубы дыма и сверкал огонь, теперь сереет в полной тишине. С западной стороны – белеет кладбищенская стена, гнездо езёранчиков,4 кавалерии, пушек… А там, посередине, где стояла пехота – там ничего! С двустволками (бьющими на сто шагов) у своих ног, под огнём роты неприятеля, которые прицельно палили в них, как по мишеням, из своих карабинов, поражающих на полторы тысячи метров. Терпеливо ожидали с выносливостью греков – приди и возьми! – пока враг не приблизится на расстояние выстрела, пока не выйдет приказ – в атаку! Лежали теперь, сваленные в одну груду. В отдалении клубились и расходились по долине дымы от дотла спалённого войском городка. Раз за разом широкое пламя вырывалось из руин, пепелищ и дымов, будто это взметалось вверх знамя неумолимости, мигающим блеском трепеща среди смертельной тьмы и говорящее с чёрным небом своими потрёпанными языками. До слуха раненого долетел душераздирающий человеческий крик, раздавшийся между почерневших печей – уже безразличный для сердца и неспособный побудить к действию. Подобно как огонь над руинами, вспыхивали в человеке чувства, но, также как и он, гасли в чёрном дыме мучительных страданий.
Пошёл мелкий дождь со снегом. Из леса над Лосьной5 потянулась мокрая мгла. По голым и крутым склонам холмов поползли туманы, спустились вдоль реки и через поле. Увлажнили лицо, подобно мокрой салфетке. В этом утреннем тумане виднелся лохматый от елей тёмный лес. От монолитного строя деревьев на пустые поля расплывалось тёплое дыхание – ласковый шум ветвей. Медленно покачивались длинные вытянутые верхушки и низко распростёртые лапы, как бы призывая глухим голосом убегать в их сторону.
Живых людей не было. Нигде и никого. Недалеко лежал убитый, на ногах которого были грязные грубые штаны. Перебравшись через полосу пашни, раненый стал снимать с него эту одежду, а затем быстро натянул на свои голые, дрожащие ноги. Искал глазами какую-нибудь обувь на трупах, но ни на ком не находил. Все были разуты и обобраны. Вдруг с восточной стороны, от Болмина, раздался треск пушечного выстрела. Потом другой… третий. Этот звук пробудил к жизни. Что-то во всём естестве вздрогнуло и наполнило энергией. Битва! К оружию! В строй! Начал ползти на четвереньках в ту сторону, по борозде, быстро, как только мог. Но уже после дюжины движений снова упал без сил, уткнувшись головой между пластами земли. Правая нога не слушалась. Невыносимая боль раздирала бедро. Ощупывая место боли, инвалид большим пальцем руки наткнулся на глубокую дыру в опухшем бедре, из которой хотя скупо, но всё ещё сочилась кровь. Левым глазом не видел. Лёгкими прикосновениями пальцев обнаружил в области брови, глазной впадины и скулы выпуклый клубень, в котором горел огонь и откуда, казалось, сыпались разноцветные искры. Уже не было глаза, только странное и забавное явление в виде большого нароста. Голова, посечённая во время битвы саблями, выпустила в волосы много крови, которая застыла сгустками и наплывами, образовав на голове настоящую красную шапку. В груди, между рёбер, в плечах нарывали раны от многочисленных штыковых уколов. Однако страшнее любой боли был холод. Железной пятернёй он хватал за окровавленные волосы, запускал свои когти в кости и между рёбер, сотрясая полу-изрубленные останки беспардонной дрожью. Холод гнал вперёд. Пополз дальше на спине. Потом то на двух руках и левом колене, то на двух ладонях и ступне, при этом правая нога беспомощно волочилась сзади, творя из всей фигуры нелепый образ истового несчастья. Так дотащился до первых деревьев леса. Еловые ветви качались в холодном дожде и тумане. С них спадал на землю безмолвный шум. Только в нём не было ни жалости, ни сострадания, ни милосердия, ни презрения. Этот холодный шум долго сплывал на полумёртвое сердце.
Одиночка приподнялся на руках и, обняв ствол первого же дерева, встал на ноги. Прислушался к отзвукам сражения. Ничто не прерывало тишины. Смотрел на место боя. Он не сожалел ни о тех, кто лежал в чёрном поле, ни о себе самом, ни о деле, ради которого шёл на смерть. Единственное чувство засело в его груди, единственная мысль под окровавленными волосами: сражаться. Был свидетелем, как солдаты добивали раненых, как ещё с полуживых срывали одежду… Не было чем загасить жизнь, превратившуюся в насмешку и позор. Пожалел, что больше не лежит между трупов. Стал искать смерти. Упал на руки и лицо. Его душу объяла тьма…
Бесчувствие длилось долго – когда он очнулся, солнце уже было высоко. С поля доносился разговор. Подняв голову, увидел людей. Тащили трупы куда-то под гору. Кто-то отдавал людям приказы. Раненый ужаснулся, что его закопают живьём. Решил покинуть это место. Стал пробираться через заросли ельника, через полу-растаявший снег, по скользким сосновым иглам. Одереневевшие ноги разогревались от движения, от ползания на колене и руках. Ему чудилось в разбитой голове, что лес собирается в одном месте, заслоняет зелёной шерстью, укрывает перед злыми глазами, словно лохматым покрывалом, что кто-то невидимый, но существующий, быстро-быстро показывает дрожащей рукой потаённые дорожки между стволами, оставленные рябинниками, тропы, протоптанные лапами и разметённые хвостами лисиц. Где-то на своём извилистом пути, уже далеко в лесу, в глухом уголке он наткнулся на кривую клюку, высохшую еловую ветку, упавшую на землю с высокого дерева. На толстом конце ветки был сук, который идеально подошёл в качестве опоры под плечо. И по своей длине ветка годилась в качестве костыля. Опершись на свой посох, беглец коротко задумался о том, кто бы это мог подбросить ему опору под беспомощную ногу на дикой дороге. Бог Всемогущий или безжалостный рок? И рассмеялся над их милостью от глубины души – которая уже ничего не хотела ни от Бога, ни от судьбы, всё пережив в повстанческих походах и сражениях – имея в виду, что эту их милость презирает, что посланное ими удостоверение он легко может откинуть прочь! Однако вспомнил убитых братьев, пепелище Малогоща и крепко прижал к боку своё последнее оружие. Через всё его естество будто пролетел мстительный крик орла, а в сердце вошла яростная мощь. Почувствовал в себе дикую, сумасшедшую, старую, исстрадавшуюся душу Чаховского.6 Теперь шёл вперёд, опершись на свой костыль, большими шагами, как на ходулях. Ему казалось, что направляется в сторону Болмина, на подмогу братьям. От движения тела боль в бедре, спине и голове становилась невыносимой, словно от ударов раскалённым прутом. В костях и жилах разгорался настоящий пожар, проникал в голову и застилал глаза тёмным дымом. Босая стопа то и дело попадала на сучки, коренья, палочки, лесные иголки, укрытые в снегу. Глубоко изрезанная, кровоточила. Часто изувеченное тело валилось в снег где-нибудь в подлеске или на полностью промокшем мху. Объятый внезапным холодом, человек вновь срывался с места и брёл в тяжёлом рыхлом снегу, по кустикам замёрзшей брусники, бродил по длинным, бесконечным полосам оттаявшей воды, неподвижно стоявшей по низинам. Насколько мог видеть глаз и слышать ухо, лес был пуст. То там, то здесь чирикнет лесная птичка, встревоженная шорохом человеческих шагов, и улетит куда подальше. Вокруг – немые деревья и немое над ними небо. Земля, поросшая окаянной растительностью, мучила пораненные ноги, кровь сочилась из ран. Её следы оставались на снегу, на еловых лапах, на стеблях и мху.