Стефан Жеромский – Сизифов труд (страница 4)
Михцик написал на доске два больших числа, подчеркнул их ужасно толстой чертой, перед множимым поставил такой большой знак умножения, что на нём можно было повесить пальто, и начал шептать тихо про себя, но, впрочем, так, что Мартинку было хорошо слышно:
– Пять раз по шесть… тридцать. Пишу ноль, а три у меня в уме.
Весь этот акт умножения Михцик выполнял с огромным трудом. Лицо его изменилось, мышцы тела, рук и ног выполняли бесцельную работу с напряжением, будто ученик двигал балки, рубил дрова или пахал. Скоро, однако, смог как-то осилить «пять раз по шесть» – и написал ноль – тут же вполголоса, но так, чтобы учитель слышал, объяснял весь ход вычисления:
– Пятью шесть – тридцать…
Учитель же не обращал внимания ни на Михцика, ни на Пёнтка, начавшего показывать своё искусство, но со смертельным равнодушием продолжительно смотрел в окно.
Мартинек, повторно слушая чтение Пёнтка, вспоминал еврея Зелика, сельского портного, который часто целыми месяцами сидел в Гавронках за работой. Стоял у него перед глазами как живой – сгорбленный, полуслепой, смешной евреище с вечно заплёванной бородой, сидит и зашивает старый бараний кожух. Связанные шпагатом очки висят на кончике носа, игла попадает не в кожу кожуха, а в палец, потом в пустое пространство, потом где-то вязнет…
Мартинка тянет рассмеяться от всей души от неуклюжести и медленной работы Зелика, но чувствует в своих глазах слёзы жалости и необъяснимой любви даже к тому еврею с Гавронек… Чтение Пёнтка оказало на него, неизвестно почему, точно такое же странное воздействие.
Пёнтек попадает в звуки, хватает их, вяжет и спаивает вместе будто ударом кулака, прёт всем корпусом на груду… Слышны странные слова… Мальчик кряхтит:
– «Пе… пет… пету… петух…»
Мартинек опустил голову, закрыл ладошкой рот и, давясь от смеха, прошептал:
– Что за петух? Петух!..
Учитель просыпается как бы ото сна, несколько раз со злостью повторяет то же самое слово на скрытую потеху всего класса и снова впадает в задумчивость. Наконец Пёнтек закончил задание, тяжело опустился на лавку и принялся вытирать вспотевший лоб.
Веховский открыл журнал и вычитал фамилию:
– Варфоломей Каптюх.
На середину класса вышел мальчик в убогой сермяжине и, видимо, отцовских ботинках, в которых перемещался так изящно, словно его ноги были обуты в две лейки. Маленький Бартек Каптюх, претендовавший в школе на какого-то Варфоломея, разложил свой букварь на краю учительского столика, взял в грязную руку деревянную указку, прочитал целиком а, бэ, вэ, жэ, зэ…, хлюпнул несколько раз носом и пошёл на место с таким облегчением, словно бы не чувствовал на ногах тяжесть своих огромных ботинок. Затем был вызван какой-то Викентий, выложил учителю свои способности и скрылся в толпе.
Урок длился так долго, что Мартинек едва не задремал. Водил сонными глазами по стенам, с которых тут и там пятнами отлетела известь, рассматривал висящие возле двери изображения носорогов и страусов, наконец, три широкие полосы грязи, ведущие от двери до первой лавки… Ему было душно в ужасном воздухе класса и сильно нудило заикание учеников, выдающих учителю русский алфавит. Однако несмотря на овладевшие им невнимательность и рассеянность, от него не скрылось то, что и учителю было порядком скучно. К счастью, в соседнем учительском помещении пробило одиннадцать часов. Профессор прервал экзамен, сошёл с кафедры и сказал по-польски:
– А сейчас споём одну красивую русскую песню, набожную. Будете петь за мной и точно так же, как я. Девочки тоненько, мальчики пониже. Ну… и слушай одно с другим – ухом, не брюхом!
Закрыл глаза, открыл рот и, отбивая пальцем такт, начал петь:
– Коль славен наш Господь в Сионе…
Вместе с учителем пел Михцик, что-то рычал Пёнтек, и силились повторить мелодию несколько детей, по видимости, самых музыкальных. Остальные пели тоже. Но, поскольку мелодия оказалась серьёзной, а в той местности люд поёт только нотами с живыми выкрутасами, то дети сразу впали на единый мотив пения, к какому привыкло ухо в костёле, и начали кричать несформировавшимися голосами:
Swiety Boze, swiety mocny,
Swiety a nesmiertelny…
Несколько раз пан Веховский вынужден был прерывать пение и начинать сначала, как только мелодия «Swiety Boze» начинала брать верх над «Коль славен…» И наверняка речь шла не об обучении детей пению, а о том, чтобы вбить, втесать в уши церковную песню. Учитель был вынужден победить хлопскую мелодию, повести за собой целое сборище детей и «вкричать» нужный мотив в их память. Потому пел всё громче. Мартинек смотрел на это зрелище с крайним удивлением. Кадык учителя усиленно работал, лицо его с сильно красного стало аж бурым. Жилы на лице набухли как верёвки, прядь волос спадала на глаза. С закрытыми глазами, широко открывая рот, размахивая кулаком, как будто бил по загривку невидимого противника, учитель действительно перекричал целый хор детских голосов и, что было духу, в крик, пел песнь:
– Коль славен наш Господь в Сионе…
Глава 2
В течение двухмесячного пребывания в школе Мартинек «достиг в обучении значительного продвижения».
Так в письме сообщала учительница родителям мальчика.
В сущности, Мартинек уже умел читать (естественно, по-русски), писать диктант, решать задачки на четыре действия и даже начал упражняться в обоих разборах: этимологическом и синтаксическом.
Пан Веховский на эти разборы обращал особое внимание. Ежедневно в два часа дня начинал с Мартинкем занятия. Мальчик читал какой-нибудь отрывок, затем пересказывал суть прочитанного, но так смешно и такими забавными варварскими выражениями, что самого учителя эта наука порядочно веселила.
После чтения шли как раз эти самые разборы, которые, если и можно было с чем-либо сравнить, то, пожалуй, со струганием мокрой осины тупым перочинным ножиком.
Определённую трудность представляла для маленького Боровича арифметика. Мальчуган понимал в целом хорошо, хоть и не на лету, но одновременное ведение арифметического счёта и вторжение в тайны русского языка – было грузом непомерным для его малых сил.
В тот момент, когда начинал понимать какую-либо вещь, когда его приятно удивляла и радовала правильность полученного результата, всё портили названия. Вместо занятия разума мальчика логичным ходом арифметических вычислений, вместо открытия ему самой сути арифметики, на которую и должно быть направлено обучение, пан Веховский был вынужден тратить все свои силы, чтобы не в разум, но в память ученика вколотить названия разных предметов. Начальное сформирование интеллекта, та красивая борьба, то краткое представление, то воистину возвышенное действо: обучение ребёнка, овладение незнакомыми понятиями разумом, делающим это впервые в жизни – стали в Овчарах делом гигантским, настоящей битвой, и, что наихудшее, бесцельным навязанным мучением.
Когда, бывало, малый Борович случайно терял нить рассуждения, тотчас машинально повторял за педагогом и названия, и сочетания, и формулы. Подгоняемый вопросами: понял ли, запомнил ли, хорошо ли теперь знает, – отвечал утвердительно, а на вопросы по существу отвечал наугад.
Случались дни, когда уроки арифметики были для него абсолютно непонятными, от А до Я. Тогда им овладевал страх, идущий от полусознательного предчувствия, что обманывает, что учится без должной охоты, что намеренно подводит родителей, что их не любит вовсе… Тогда на его лбу проступал холодный пот, а мозг облепляла как бы корка засохшего ила.
Учитель, бывало, уже уходил далеко, говорил о чём-то другом, спрашивал иное, а Мартинек, переступая с ноги на ногу, стиснув колени, усилием воли двигал невидимое бревно, которое свалилось подобно горе на пути его размышления. Его мозг был не в состоянии выполнять два дела одновременно, поэтому арифметическое мышление вынуждено было отступить на второй план, уступая место поиску ответов на постоянные вопросы о значении выражений. Отдельным искусством были русские диктанты. Пан Веховский ежедневно повторял Мартинку, что ученик, совершающий на странице диктанта три ошибки, не будет принят во вступительный класс гимназии. Кандидат на поступление в данный класс в душе присягал себе, что не допустит трёх ошибок на странице диктанта. Старался даже не делать ни одной – однако с малым результатом. Голова его лопалась от тупых раздумий, писать в данном случае «ять» или «е», память работала тяжело и бессмысленно, а поскольку педагог не мог доступно отметить правила писания без предварительного обучения грамматике, то бедный Мартинек умудрялся разместить на одной странице по тридцать, сорок и даже больше катастрофических ошибок. Учил российскую грамматику и стихи на память. Зубрёжка стихов происходила всегда до полудня.
Существенно больших успехов Мартинек достиг в катехизисе ксендза Путятыцкого и в каллиграфии. Можно было его разбудить среди ночи и спросить: «Чему мы можем научиться из того, что Господь Бог есть добрым и справедливым судьёй?» – ответил бы на одном дыхании, без задумчивости и запинки: «Из того, что Господь Бог есть справедливым судьёй, мы для себя делаем вывод, что…» и так далее.
Каллиграфией занимался сам по собственному разумению. Она ему заменила так любимые им физические упражнения, прогулки, бегания по далёким местам. Учитель неоднократно заставал его выводящим огромные костлявые каракули-буквы то мелом на доске, то пером в старых тетрадях. Как первый, так и второй способ упражнения в такой благородной и необходимой способности принуждали Мартинка к высовыванию языка и шмыганью носом. Со временем царапание в старых тетрадях ему было запрещено на том основании, что при сим занятии обе его две руки, манжеты куртки и рубашки, а зачастую и кончик носа оказывались пропитаны чернилами и приводили к повышенному расходу учительского мыла, что в договоре с родителями Мартинка никак не было предусмотрено. Ему также не позволялось играть с сельскими ребятишками из заботы о так называемом добром воспитании. Сидел тогда постоянно в комнате четы Веховских и образовывал свой разум. Сам «пан» либо учил в школьном классе, либо отсутствовал в доме, а его жена кричала в кухне на служащую, а маленькая Юзя обычно упражнялась в лепке пельменей, называемых «палушками», и даже в чистке картофеля. Мартинек сидел на диване у окна и бормотал. Однако, когда грамматика до предела ему наскучивала, бормотал машинально и лицемерно, уставившись на мир сквозь оконное стекло.