Стефан Жеромский – Сизифов труд (страница 6)
Спустя минуту дверь в школьный класс закрыли. С чувством горького разочарования дети вернулись в своё убежище за кладовкой и сидели там, дрожа от страха.
Тем временем в класс вошёл начальник дирекции образования, контролирующий три губернии, господин Пётр Николаевич Ячменёв, и прежде всего скинул с плеч огромную шубу. Заметив, что в классе довольно тепло, снял также и пальто и остался в тёмно-синем мундире с серебряными пуговицами.
Это был высокий и немного сгорбленный человек, лет сорока двух, с лицом большим, немного расплывшимся и обвислым, окаймлённым редкой чёрной растительностью. С губ директора Ячменёва практически не сходила мягкая и добродушная улыбка. Его затуманенные глаза выглядели приятельски и благосклонно.
– Всё наилучшим образом, Ваше Сиятельство… – отвечал Веховский, чувствуя в сердце определённый лучик облегчения при виде доброго расположения директора.
– Ну и зима у вас крепкая! Много человек наколесил по святой Руси, а такого холода в марте редко испытывал. Я в карете, в шубе, в пальто, а всё равно чувствую, знаешь ли, пан, дрожжик…
– Так может быть… – шепнул Веховский, испытывая «дрожжик» стократно более значительный, доходящий аж до пяток.
Директор сделал вид, что не расслышал Веховского. Повернулся к сидящим неподвижно детям, вытаращившим от изумления глаза и в подавляющим большинстве открывшим рты.
– Как дела, детки? – сказал ласково – приветствую вас.
Стоя за спиной директора, Веховский подавал детям знаки глазами, руками, корпусом, но напрасно. Никто не отвечал на приветствие начальника. Пока наконец Михцик, подгоняемый отчаянными взглядами и жестами своего мастера, вскочил и прокричал:
– Здравия желаем Вашему Высокородию!
Директор причмокнул губами и так загадочно поднял брови, что у Веховского мороз по спине пробежал.
– Господин учитель, будь добр вызвать кого-нибудь из своих учеников – сказал посетитель после паузы – хотел бы послушать, как у вас читают.
– Может, Ваше Сиятельство сами изволят приказать кому из них – сказал любезно Веховский, подавая журнал и одновременно всей своей душой моля Бога, чтобы его сиятельству не пришло на ум согласиться с этим предложением. Ячменёв с вежливой улыбкой отклонил журнал:
– Нет, нет… пожалуйста…
Веховский изобразил небольшое колебание, кого бы выбрать, наконец указал пальцем на Михцика, которого специально пересадил на четвёртую лавку.
Тем временем директор поднялся на кафедру, уселся за стол и, подперши рукой подбородок, прищуренными глазами внимательно осматривал сидящих детей.
Михцик встал, торжественно вынул тремя пальцами Паулсена и выдал концерт чтения. Подобно мраморной плите страх на какое-то время сошёл с груди Веховского. Михцик читал замечательно, плавно, громко. Директор приложил ладонь к уху для лучшего распознавания звуков, одобрительно принимал ударения и подбадривающе кивал головой.
– Ты можешь рассказать своими словами то, что сейчас прочитал? – спросил по окончанию чтения.
Мальчик закрыл книжку, отодвинул её в знак того, что будет черпать рассказ только из памяти, и начал без запинки вылущивать на русском языке содержание только что прочитанной сказки.
Ячменёв постоянно улыбался. В самом интересном месте рассказа поднял руку с характерным жестом, какой использует учитель, уверенный, что любимый ученик сейчас ему ответит правильно, и тут же выпалил вопрос:
– Семью девять?
– Шестьдесят три! – с триумфом возгласил Михцик.
– Восхитительно, восхитительно – громко произнёс директор, а, наклонившись к Веховскому, вполголоса шепнул: – Уважаемый господин учитель, этому хлопцу в конце года… понимаете?.. первейшую…
Педагог склонил голову и расширил ноздри в знак не только одобрения, но и полного согласия до последней йоты, напоминая при этом официанта из процветающего ресторана, который пытается угадать малейшие пожелания великодушного гостя. Был уже уверен в ситуации и, как это обычно делает счастливый человек, принялся искушать фортуну.
– Может ваше сиятельство захотят ещё Михцика… что-нибудь из арифметики, из грамматики спросить?
– Даже так? Очень, очень хочу… Но надо уже оставить его в покое. Пожалуйста, вырви-ка ещё кого-нибудь…
– Пёнтек! – позвал учитель, несколько сбитый с толку.
– Есть! – крикнул Пёнтек, думая, что началась перекличка.
– Читай! – заскрежетал на него Веховский.
Чтение Пёнтка уже меньше восхитило директора. Совсем не поправлял его, только улыбался наполовину добродушно, наполовину иронично. Прежде чем мальчик отмучил три стиха, обратился к учителю:
– Прошу ещё кого-нибудь вызвать…
– Гулка Матвей!
Гулка встал, взял указку и тихонько прошептал названия некоторых московских букв. Когда директор начал принуждать его говорить громче, мальчик испугался, сел на место, а в конце концов залез под лавку. Тогда Ячменёв сошёл с кафедры и, идя между лавками, сам по очереди экзаменовал детей. Это длилось довольно долго. Вдруг Веховский, весь дрожа от страха, услышал, как директор обращается на чистом польском языке:
– Ну, а кто из вас, дети, умеет читать по-польски, ну, кто умеет?
Несколько голосов отозвалось в разных углах класса.
– Посмотрим, сейчас посмотрим… Читай! – приказал первому попавшемуся.
Девочка в переднике, достав Вторую книжечку Промыка4, начала читать довольно плавно.
– А кто научил тебя читать по-польски? – спросил её директор.
– Стрыйна5 меня научили… – ответила шёпотом.
– Стрыйна? А кто такая стрыйна, господин учитель? – обратился к Веховскому.
– А тебя кто научил читать по-польски? – спросил директор маленького мальчика, не дожидаясь ответа Веховского.
– Пани учительша показала нам с Каськой «дурковане»…6
– Пани учительша? Вот как! – прошептал с ядовитой усмешкой.
Выслушав ещё нескольких ребятишек и получив данные, что им нерусские буквы показывал сам учитель, директор вернулся к кафедре и спросил Веховского:
– А что, какой-нибудь ксендз приходит в школу?
– Нет, в нашем селе нет костёла. Только в Пархатковичах, в десяти милях отсюда, есть костёл и два ксендза.
– Так, так… Итак, господин Веховский, – неожиданно сказал Ячменёв – очень, очень плохо. На такое стадо детей – двое читают, остальные ничего не умеют. Впрочем, говорю, что плохо, потому что значительное количество читают по-польски, а в отношении умеющих читать по-русски так вообще число просто колоссальное. И меня это даже не удивляет. Господин, будучи Поляком и католиком, продвигает польскую пропаганду.
– Пропаганду… польскую? – простонал учитель, вцелом не будучи в состоянии понять, что означают эти два слова, но хорошо понимая, что в них кроется ещё одно – отставка.
– Да… польскую пропаганду! – перешёл на крик Ячменёв. – Это может показаться вам и другим несерьёзным, но не такое (и я об этом неоднократно писал в циркулярах) есть желание властей, а вы являетесь государственным служащим, и плохо исполняете свои обязанности. Мало кто из детей читает… Не вижу результатов.
– Михцик – прошептал учитель.
– Что Михцик? Пан когда-нибудь был в театре, видел тенора и статистов? Так вот, вся школа это статисты, а эти двое – главные певцы… Это старая штучка, которую я очень неплохо знаю. Впрочем, это повторяется практически в каждой школе, и мне это порядком надоело… Я не доволен вами, господин Веховский…
В учителе затряслось сердце и внутренности. Уже совсем не замечал особы директора и, как ребёнок, постоянно оглядывался на дверь в свою комнату, за которой подсматривала и подслушивала ход визита пани Марцианна. В его мозгу ещё бегали какие-то мысли подобно пульсирующей боли. Одну из них, как последнее средство спасения, высказал Ячменёву:
– Может, ваше сиятельство директор захотят зайти ко мне…
– Нет, у меня нет времени – прощайте! – жёстко сказал директор, поспешно надевая пальто.
– Книги, отчёты веду старательно… – добавил Веховский.
– Книги! – издевательски произнёс директор. – Думаете, что взамен за жалованье, жильё и должность уже и книг вести необязательно, а если в них что-то пишите, то это уже повод для награды? А впрочем… книги? У меня есть ваши отчёты. В них фигурируют цифры читающих, каких я здесь близко не нахожу.
Последние слова произнёс, накидывая на плечи шубу.
– До свидания, дети. Учитесь прилежно, старайтесь!.. – сказал, обращаясь к собравшимся детям. Потом, выходя, обратился к учителю:
– Моё почтение…
Веховский не был в состоянии ни проводить гостя, ни пойти за ним. Стоял, опершись на столик кафедры, и смотрел на входную дверь. Смертельный мороз распространялся по его телу и останавливал в жилах кровь.
«Всё кончено… – думал пан Фердинанд – теперь у тебя… Что я здесь буду делать, куда мне ехать, с чего жить? Проживу ли с написания судебных прошений? Хотя там уже четверо этим занимаются…»
Дал знак детям, что могут уже идти, открыл дверь в свою комнату и окинул её быстрым взглядом. Вдруг из него вырвались потоком слёз отчаянье и жаль. Долго рыдал, как ребёнок, припав грудью к столу. Когда поднял глаза, увидел в углу ряд бутылок с пивом. Подскочил, схватил первую попавшуюся, вырвал пробку и буквально одним махом выпил всю бутылку до дна. Бросил в угол первую, и тут же опорожнил вторую, а потом третью, и четвёртую. Пил, не переставая громко плакать, и уже открывал пятую бутылку, как кто-то сильно постучал в двери. Веховский в ярости широко распахнул дверь и увидел перед собой… Ячменёва в шубе и шапке, с улыбкой на лице и с протянутыми к нему руками.