Стефан Жеромский – Сизифов труд (страница 8)

И чтобы такого тут можно сделать, что разработать в целях усиления русификации, той неотвратимой и результативной русификации?

Этот вопрос выскочил вдруг из глубин сознания Ячменёва и встал перед ним со всей своей выразительностью, словно внезапно появившийся из-за угла тайный агент, особенно когда его меньше всего ожидают.

Карета находилась на вершине горы, по хребту которой пролегала дорога. С правой и левой стороны открывался широкий вид на две плоские долины. Тут и там тянулись полосами леса, холмы с большими белыми лоскутами полей… Далеко, далеко за крайними синими борами серела заслоняющая горизонт лёгкая дымка. Был самый полдень. Во всех сёлах отовсюду тянулись к небу из печных труб синие столбы дыма. Это было единственное движение во всём безразмерном пространстве, лежащем в немом покое и как бы спящем. Только длинные полосы дымов, казалось, рисуют на белых страницах полей никому не известные, таинственные знаки.

Глава 3

В нижнем коридоре классической гимназии города Клерикова находилось множество народу. Были там чиновники, шляхта, ксендзы, промышленники и даже зажиточные из крестьян. Вся эта толпа представляла в данный момент одну общую категорию: родители.

Это был длинный коридор с выложенным из песчаника полом. Своим видом он сильно напоминал исконную сущность – коридор монастыря. В грубые и холодные стены были утоплены узенькие окна. В нём господствовали древний мрак и печаль.

Вовнутрь через застарелые зеленовато-синие стёкла украдкой попадали лучи раннего солнца и золотили свежевыбеленные стены и желтоватый истоптанный пол. По правую и левую стороны располагался ряд дверей, ведущих в школьные классы. Двери, как и окна, были раскрыты настежь, и были видны свежевыкрашенные жёлтой масляной краской полы, а также свежие серо-голубые стены с большими лампериями.10 Острый запах лака и скипидара наполнял весь коридор.

В вестибюле за стеклянными дверьми преспокойно спал, уже в такую раннюю пору, высокий и худой дворник, известный двум поколениям под псевдонимом «пан Пазур».11

Несмотря на то что пан Пазур отслужил двадцать пять лет на «Капказе» за Николая, а другие столько же просидел в учреждении, щедро поощряемом к использованию в своей работе русского языка, не научился ему, хотя и умудрился заменить свой родной язык на говор неслыханный, состоящий из совершенно новых выражений, которых содержание и звучание никому на белом свете, за исключением самого пана Пазура, знакомы не были.

Сам пан Пазур охотно замещал некоторые выражения то движениями кулаком, то дудением носом, то закрыванием глаз и даже высовыванием языка.

Со времени отмены «субботних остановок»12, то есть часто применявшихся телесных наказаний, пан Пазур утратил юмор и фантазию. Начал дремать и мужественно сносить насмешки даже поступающих и первоклашек.

На другом конце коридора располагалась гимназическая канцелярия, куда постоянно входили прибывающие учителя. Постепенно наполнялся людьми и сам коридор.

Шорох живой беседы, хотя и приглушённой, в основном, ввиду того что велась по-польски в стенах русской гимназии, нарастал и затихал.

Среди лиц, ходящих по коридору, находились также пани Борович и Мартинек, кандидат до вступительного класса. Кандидат был одет уже «по-мужски»: с него, наконец, были сняты грубые ботинки на шнуровке и чулки и одеты настоящие брюки, доходящие до самых каблуков новеньких туфель.

Эти брюки и туфли являлись заготовкой для гимназического мундира, всё равно что начальным наброском для картины, но при этом ещё даже далеко не черновиком.

А чтобы облачиться в мундир, надлежало ещё сдать экзамен. Прошение о зачислении Мартинка в число учеников подготовительного класса вместе со свидетельством об общем имущественном состоянии родителей, прививкой от оспы, метриками и т. д. – было подано на имя директора ещё два месяца назад. В настоящий момент ожидали назначения даты экзаменов. Именно это и составляло содержание оживлённой беседы прогуливающихся по коридору особ.

Любой, кто относился к гимназическому коллективу, пробираясь сквозь толпу, тут же становился предметом пристального и сконцентрированного внимания, будучи неоднократно при этом вопрошаем, чуть ли не хором, о той самой дате экзаменов.

Ни один из клериковских педагогов, а тем более помощников начальников классов, не были способны дать хотя бы приблизительный ответ. Особенно беспокоились насчёт этого таинственного дня обыватели земские и вообще все прибывшие издалека. Собственно сроки, оглашённые в графиках, уже прошли. В назначенный день некоторые экзамены были перенесены на неопределённый срок, другие разбросаны так, что поступающего во вступительный класс мальчишку сегодня экзаменовали по русскому чтению, а только спустя неделю он должен был сдавать арифметику, и потом ещё непонятно когда молитвы и катехизис. Некоторые родители, приехавшие за десятки километров, не могли отъехать обратно, не будучи уверены приняты ли их дети. Отсюда возникали страстные перешёптывания и поиск информации.

Пани Борович было до Гавронек всего три мили, но и она чувствовала себя как на иголках.

Ещё ни одного экзамена Мартин не сдавал; не было также определённой уверенности, будет ли он принят, ввиду большого наплыва кандидатов. Все эти обстоятельства, да ещё сложенные с опасениями, надеждами, тревогой о доме и т.д., приводили к тому, что мать Мартинка была грустной и нервной. Она довольно быстро ходила по коридору, держа сына за руку. Её старая, немодная мантилья, выцветший зонтик и вековая шляпка не привлекали ни малейшего внимания богатых особ, но, видно, приглянулись господину в чёрном сюртуке, широких брюках, заправленных в голенища грубых сапог, начищенных до блеска ваксой. Господин был крепкий, краснолицый и, по-видимому, страдал астмой, так как тяжело пыхтел и покашливал.

– Проше пани – сказал шёпотом, подходя к пани Борович – ничего не известно, когда экзамены?

– Ничего не знаю, мой пане. А вы сына отдаёте?

– Хотел бы… Четвёртый день сижу. Уже и не знаю даже, что делать…

– Спешите куда-то?

– Да как не спешить то, проше ласки пани? Моя корчма промедления не терпит. Акцизный ездит, а известно, что такое акцизный, когда хозяина дома нет. Если человека нет раз, второй раз, то тут же три шкуры сдерёт!

– Хлопец во вступительный класс?

– Разумеется, проше ласки пани.

– Готов?

– Ха, кто его знает? Репетитор сказал, что высший класс!

Когда пропинатор13 начал рассказывать подробности подготовки своего сына, в коридоре показался директор гимназии. Был то старый и седой человек, среднего роста, с коротко подстриженной бородой. Шёл, высоко подняв голову, и бросал быстрые взгляды направо и налево из-за тёмно-синих очков. Внезапно остановился перед шинкарём и громко к нему обратился:

– Вам чево?

Толстый господин застегнул свой чёрный сюртук и ударил себя ладонью по затылку.

– Кто вы? – спрашивал директор всё громче, настоятельно и нелюбезно.

– Йозеф Трнадельский… – пробормотал.

– Чего желать изволите?

– Сын… – шепнул Йозеф Трнадельский.

– Что сын?

– На экзамен…

Директор смерил пропинатора с ног до головы изучающим взглядом, дольше задержался на голенищах его сапог, затем, задрав ещё выше голову, пошёл в канцелярию, не отвечая на поклоны собравшихся. Во время данного разговора пани Борович в страхе удалилась с того места и очутилась в вестибюле. Там крутилось с дюжину учеников в мундирах, с первого или со второго класса, имевших, видимо, какие-то «хвосты», которые, даже толкая друг друга и таская за лбы, не выпускали при этом из рук латинские и греческие учебники грамматики. Мартинек отдалился от матери и засмотрелся на «бой» двух гимназистов, когда со двора вбежал третий и тут же прицепился к молодому Боровичу:

– Ты, цимбал! Кто тебе сварганил такие штанишки?

– Мама… – прошептал Мартинек, отступая к стене.

– Ма-ма? Может, прадед Панталон Запинальский с Телячьего Копыта?

– Нет… у меня нет прадеда Запинальского… – сказал изумлённый Борович.

– Нет? Так куда ж ты его подевал? Говори!

– А что кавалер хочет от моего сына? – вмешалась пани Борович, немного задетая злыми насмешками.

Вместо ответа гимназист по-дамски оседлал лестничные перила, в мгновение ока съехал в самый низ и исчез во тьме подвала, где размещались дровницы и школьные склады.

Одновременно спящий за столиком пан Пазур чуть двинул одним из своих огромных век и хриплым голосом прокричал:

– Воспреща разговаривать по-польски!

Два ученика, которые только что вырывали друг другу волосы, услышав напоминание пана Пазура, как по команде в один голос пропели:

Пазур Мазур Объелся гороху!..

Дворник затряс полуоткрытым веком и, нехотя имитируя губами свист розги, выполнил рукой несколько движений, в точности напоминающих экзекуцию лежащего человека. Пани Борович приблизилась к нему и, коснувшись его плеча, спросила:

– Пане, не мог бы мне пан сказать, когда будет экзамен?

Дворничье посмотрело на неё и ничего не ответило. Тогда всунула ему в руку серебряную сороковку и повторила свой вопрос. Старый сразу оживился и принялся чесать свою лысину.

– Видит пани, мне ничего не известно. Но нужно бы сделать так: как только учителя выйдут из канцелярии и пойдут на этаж, то можно подойти к секретарю. Если кто и знает, то он…

– А скоро ли они выйдут из канцелярии?