Стефан Жеромский – Сизифов труд (страница 3)
– Мамочка, мамочка!
Учитель с учительницей схватили его под руки и силой проводили в школу. Колокольчики звенели где-то далеко и всё тише, будто из-под снежных дюн.
– Никогда не ожидала ничего подобного! Никогда! Чтобы такой большой мальчик хотел убежать до Гавронек!.. Фу, противно! – пыхтела учительница.
Мартинек замолк, но не от стыда. Его душило болезненное изумление: куда не кинет взгляд, нигде мамы не было. В мозг его, словно заноза, впилась мысль: нет её, нет её, нет её… Со стиснутыми зубами вошёл в комнату, уселся на указанный учительницей стульчик и, выслушивая её длинные указания, постоянно думал о матери. Эти мысли были чередой образов её лица, которые мелькали у него перед глазами и исчезали. Их исчезание было завязью, первым сигналом тоски.
Грязная Малгося застилала тем временем кровати и выставляла вместе с учителем ширму перед диваном, предназначенным для Юзи. Всё это длилось довольно долго, да и по-другому не могло быть, так как служащая, в минуты перерывов, когда учительница выходила на кухню, бросала работу и прыскала со смеху.
Наконец все кровати были постелены, и Мартину сказали раздеваться. Он быстро лёг, накрылся одеялом и тут же начал обдумывать план побега.
Хитро выбрал подходящее время на раннее утро, воспроизводил в своей голове дорогу до Гавронек, силился вспомнить очертания лесных уголков и пустошей, которые проезжали накануне, и убегал через них в своих мечтах. В его сердце, утомлённом нашествием бурь, вырастала сонная жалость и вылилась в тихий плач. Слёзы большими каплями стекали на подушку и разливались широкими пятнами… Уснул заплаканный, в изнеможении и без чувств.
Посреди ночи вдруг проснулся. Тут же сел на кровати и огляделся вокруг широко открытыми глазами. Кто-то храпел как машина для перемалывания щебня.
Малый ночник, стоявший в углу комнаты, освещал одну стену и часть потолка. Мартинек заметил чьё-то огромное толстое колено, торчащее из-под перины, чуть дальше большой нос и усы, которые равномерно двигались вследствие храпа, ещё дальше полукруглая корзинка, вышитая бисером, блестящим в полумраке словно обнажённые клыки.
Чувство одиночества, граничащее с отчаянием, схватило молодого шляхтича стальными когтями. Его взгляд беспокойно перелетал с предмета на предмет, с места на место, в поисках чего-либо знакомого и близкого. Успокоился наконец на том месте дивана, где сидели родители, но и там сейчас спал кто-то чужой. С углов комнаты, затянутых мраком, высовывался многоглазый страх, а стоящий в полутьме хлам, казалось, враждебно угрожал. Мальчик долго сидел на постели, бессильно глядя перед собой, не будучи в состоянии наивысшего страдания отгадать, зачем с ним так поступили, что всё это значит и для какого блага он так нещадно мучим.
Утром, после бессонной ночи, проснулся довольно поздно. В комнате никого не было. Учительская кровать была застлана, диван убран. За дверью, рядом с которой висел календарь и «дисциплина», раздавался практически беспрестанный кашель и приглушённый звук разговора, время от времени разбавляемый фамильярным смехом или шумным плачем.
Мартинек, до крайней степени заинтересованный, вскочил с кровати, не мешкая оделся и приложил ухо к таинственной двери, которая, как вчера ему казалось, вела в пустой чулан, а сегодня была занавесом перед интересным представлением.
– А что, кавалеру не терпится увидеть школу? – крикнула учительница, выныривая из кухни. – А кавалер умылся, расчесался, оделся подобающе? Сначала надо одеться и только потом думать о посещении школы.
Мартинек с трудом оделся, так как до того мама всегда помогала ему мыться и одеваться, быстро выпил кружку горячего молока и стал ожидать. По окончании завтрака учительница взяла его за руку, и как была, в белом кафтанчике, завела в класс. Когда дверь открылась, в голове Мартинка проскользнула мысль: это костёл, а никакая не школа…
Класс был полон. На всех лавках сидели мальчики и девочки. Кучка пришедших последними, не найдя места, расположилась у окна. Мальчики сидели в сермягах, в коротких отцовских кафтанах, даже в маминых жакетах, шеи некоторых были обмотаны шарфами, а на руках шерстяные рукавицы; девочки одеты в фартуки и платочки, как будто находились не в душном классе, а в широком поле. Все кашляли, а значительное большинство детей перед появлением учительницы упражнялось в передаче друг другу сыра; причём сами дети навряд ли бы назвали свою забаву таким техническим термином.
– Михцик, тут панич с Гавронек, покажи ему школу, он интересуется – сказала учительница, обращаясь к сидящему рядом с дверью за первой партой мальчику.
Был то переросток лет больше двенадцати, блондин с серыми глазами. Послушно подвинулся и освободил место для Мартинка, который присел на краешке, в стыде и замешательстве. Пани Веховская вышла, громко и убедительно призвав всех к тишине и порядку.
– Как тебя зовут? – любезно спросил Михцик.
– Мартин Борович.
– А меня Пётр Михцик. Умеешь читать?
– Умею.
– И наверняка по-польски?
Мартин посмотрел на него с удивлением.
–
Мартин покраснел, опустил глаза и тихо прошептал:
– Я не понимаю…
Михцик усмехнулся триумфально и вытащил из деревянной папки, снабжённой верёвкой для ношения на плече, русскую хрестоматию Паулсона, открыл книгу на засаленном месте и начал быстро читать, потряхивая головой и расширяя ноздри:
– «В шапке золота литого старый русский великан поджидал к себе другого…»
Внимание молодого Боровича было всецело поглощено разговором с Михциком. Тем временем понемногу ученики повылезали со своих парт и приближались шаг за шагом, тыкая друг друга и выглядывая из-за спин. Совсем скоро вокруг Михцика и Боровича образовалась плотная куча детей. Казалось, у детей от любопытства повылазили глаза. Стояли неподвижно в тишине, не мигая глядя на Мартинка, являя собой немую сцену припадка любопытства.
Тем временем Михцик читал всё тот же самый стих быстрее и быстрее. Закончив, ещё раз триумфально посмотрел на Боровича и сказал:
– Вот как надо читать! Понял что-нибудь?
– Совсем ничего… – ответил новенький, краснея по уши.
– Э, научишься и ты – сказал тот покровительно. – Я думал, что стихи это трудно, а теперь вот на память умею, и считать по-русски могу, и диктанты. Грамматика трудная… ух! Справедливо! Имя существительное, имя прилагательное, местоимение… Ах, всё равно не понимаешь, если бы даже объяснил…
Вдруг поднял голову и, смотря на потолок, сказал не понятно кому громко, с чувством и даже вдохновением:
– «Подлежащее есть тот предмет, о котором говорится в предложении!»
Потом снова обратился к Мартину:
– Видишь, уже и Пёнтек умеет читать, правда отвратно! Читай, Вицек!
Рядом с Михциком сидел мальчик с сильно поражённым оспой лицом. Тот открыл ту самую книжку тоже в засаленном месте и начал мучить по буквам какой-то отрывок. И так всецело погрузился в данное занятие, что даже бы выстрелы из пушки не смогли бы оторвать его от работы.
Вдруг вся толпа с шумом и толчками разбежалась. Дверь, ведущая от сеней, широко отворилась и вошёл учитель. Лицо его едва напоминала вчерашнее. Теперь это была строгая маска, а более того – смертельно скучная. Бросил взгляд на Мартинка и кисло ему улыбнулся, встал за кафедру и подал знак Михцику. Тот встал и начал громко, с декламацией читать молитву:
– «Преблагий Господи, ниспошли нам благодать…»
В момент начала молитвы все дети как по команде вскочили на ноги, а по окончанию уселись на лавках. По классу распространилась духота, и даже буквально смрад, тяжёлый и невыносимый.
Веховский понуро оглядел испуганное сборище, потом открыл журнал и начал читать список. Когда называл по-русски чьё-либо имя и фамилию, в классе наступала мёртвая тишина. И только спустя какое-то время раздавались шёпот, подсказки, возникали толчки и пинки ногами конкретного индивида, и в конце концов с какого-либо места поднималась детская рука и раздавался чей-то голос:
– Ест!
– Не «ест», а только «есть» – громко поправлял учитель. Сам несколько раз проговаривал это слова для примера, смягчая последнюю согласную. Это имело такой эффект, что когда дальше читал фамилии, хлопцы вставали и, поднимая руки, проговаривали с удовлетворением и абсолютно на свой манер:
– «Ешьть!»3
Мартинек во всём происходящем не понимал ровным счётом ничего, ни требований профессора, ни смысла церемонии, и совсем – всеобщего объявления о желании принимать пищу.
Когда были зачитаны все фамилии, пан Веховский снова кивнул Михцику, а сам уселся на стуле, засунул руки в рукава, ногу заложил на ногу и стал смотреть в окно с такой определенностью, что именно это составляло часть его служебных обязанностей.
Михцик громко читал, а, точнее, скорее выкрикивал из Паулсона текст длинной русской народной сказки о мужике, волке и лисе.
Учитель время от времени поправлял ударения в выражениях.
Тем временем в классе нарастал общий говор. Были слышны звуки: а, бэ, цэ, дэ, е… либо: а, бэ, вэ, жэ, зэ…
Дети, знавшие алфавит, «показывали» его вновь прибывшим: некоторые учили читать слова по буквам, но основное большинство, делая вид, что заглядывают в буквари, что-то бурчали себе под нос и постыдно скучали.
Когда Михцик откричал всю сказку, то сложил книжку, передал её коллеге Пёнтку, а сам вышел на середину к доске. Веховский продиктовал ему арифметическое задание на умножение.