Стефан Цвейг – Бразилия. Страна будущего (страница 8)

Монахи-иезуиты открывают новую страницу в истории Бразилии. Все, кто приезжал раньше, делали это либо по приказу, либо под давлением, либо в попытке бегства; любой, кто прежде сходил с корабля на этот берег, рассчитывал извлечь ту или иную выгоду: получить древесину, фрукты, птиц, руду или людей; ни у кого и в мыслях не было дать этой земле что-то взамен. Иезуиты становятся первыми, кто ничего не хочет для себя и радеет только о благе страны. Они привозят с собой растения и животных, чтобы обогащать здешнюю землю, привозят лекарства, чтобы оказывать медицинскую помощь, привозят книги и инструменты, чтобы обучать темный люд, привозят свою веру и привитую учителем крепкую нравственную закваску; самое же главное – они привозят новую идею, самую грандиозную в истории колонизации. До них, среди варварских народов, и в одно время с ними, под испанским владычеством, колонизация означает либо уничтожение коренных народов, либо низведение их до животного состояния; в нравственных представлениях конкистадоров шестнадцатого столетия открытие – это всегда захват, подчинение, угнетение, ущемление и порабощение. Иезуиты же – os únicos homens disciplinados do seu tempo[32], по выражению Эуклидиса да Кунья, – думают не только о разграблении, но и о созидании, о грядущих поколениях, и с первого дня на новом месте начинают лелеять будущее равенство всех со всеми. Как раз потому, что коренное население находится на низшей ступени развития, его нельзя принижать сильнее, до состояния животных и рабов, – напротив, необходимо возвысить его до уровня человека и через христианство привести к западной цивилизации. Смешением и воспитанием иезуиты рассчитывают выпестовать новую нацию. Именно благодаря этой созидательной концепции Бразилия в конце концов превращается из конгломерата разрозненных элементов в целостный организм и из непримиримых противоречий рождается новое единство.

Само собой, иезуиты понимают, что задачу такого масштаба с ходу не решить. Они не восторженные и рассеянные мечтатели, а их учитель Игнасиу де Лойола – не Франциск Ассизский, верящий в нежную братскую любовь человека к человеку. Иезуиты – реалисты, они закалены ежедневными упражнениями, умеют собирать волю в кулак, чтобы противостоять бесчисленным человеческим слабостям, и осознают, сколь опасна и кропотлива будет их миссия. Но именно то, что их устремления с самого начала направлены вдаль, в перспективу веков и даже вечности, разительно отличает их от бюрократов и военных, которые жаждут быстрых и осязаемых выгод для себя и страны. Иезуиты прекрасно знают, что для завершения процесса abrasileiramento1 должно смениться не одно поколение и что каждый, кто ставит на кон этого начинания жизнь, здоровье и силы, никогда не увидит даже самых мимолетных результатов своих стараний. То, за что они берутся, – тяжкий труд сеятеля, хлопотная и, на первый взгляд, безнадежная инвестиция; но оттого, что перед ними абсолютно не паханное поле, азарт не затухает, а разгорается только сильнее; своевременное появление иезуитов – большая удача для Бразилии, но и сама Бразилия – большая удача для ордена, так как это идеальная мастерская для шлифовки их идей. Поскольку эту почву никто не возделывал до них и никто не возделывает бок о бок с ними, иезуиты могут с размахом провести неслыханный в истории мира эксперимент: столкнуть материю и дух, содержание и форму, пустую, совершенно дезорганизованную землю и никем еще не испытанную методику организации – всё ради того, чтобы сотворить нечто новое и живое.

В этом счастливом совпадении колоссальной задачи и еще более колоссальной энергии, которая готова взяться за ее решение, особенной удачей становится появление настоящего вождя. Мануэл да Нобрега, которому настоятель поручает отправиться в Бразилию настолько внезапно, что у него даже не хватает времени наведаться в Рим и лично получить инструкции от главы ордена Игнасиу де Лойолы, находится в полном расцвете сил. Ему тридцать два года и, прежде чем вступить в орден, он учился в Коимбрском университете; однако исторической фигурой его делает не богословская ученость, а несусветная энергия и нравственная сила. Нобрега, стесненный дефектом речи, не становится великим проповедником, как Виейра, и не обладает писательским талантом Аншиеты. В духе Лойолы он прежде всего воин. Во время боев за Рио-де-Жанейро он выступает движущей силой армии и стратегическим советником губернатора, в управленческом отношении проявляет себя как гениальный организатор, а проницательность, сквозящая в его письмах, сочетается с героической доблестью, которая не останавливается ни перед каким самопожертвованием. Если сложить только те путешествия, которые он совершил с севера на юг и обратно через всю страну, разъезжая с инспекциями, получатся сотни, а может, и тысячи ночей, проведенных в тревоге и опасности. На протяжении многих лет он губернатор при губернаторе, учитель среди и во главе учителей, градостроитель и миротворец, и нет такого важного события в истории Бразилии того времени, с которым не было бы связано его имя. Освобождение порта Рио-де-Жанейро, основание Сан-Паулу и Сантуса, усмирение враждебных племен и создание collégios[33], организация образования, спасение коренных жителей от рабства – всё это главным образом его заслуга. У истоков стоит именно он, а его ученики и последователи, Аншиета и Виейра, хотя и становятся впоследствии более известными, лишь развивают идеи Нобреги. Эти деятели строили уже не на пустом месте, а на фундаменте. В истории Бразилии, в этой obra sem exemplo na História[34], первая страница написана рукой Нобреги, и в наши дни каждый росчерк этой энергичной и твердой руки остается неизгладимым.

Сразу по прибытии иезуиты оценивают обстановку. Прежде чем учить других, они стремятся научиться сами, и один из братьев без промедления берется за дело, чтобы как можно быстрее овладеть языком коренных жителей. С первого взгляда становится ясно, что аборигены застряли в самом примитивном кочевом состоянии. Они ходят в чем мать родила, не знают труда, не имеют ни украшений, ни простейшего инструмента. Для пропитания им хватает того, что дают деревья и реки, и, как только одна территория истощается, они идут дальше. По сути своей добродушная и незлобивая раса, они ведут войну друг с другом лишь для того, чтобы брать пленных, которых затем с большой торжественностью съедают. Однако даже этот людоедский обычай зиждется не на какой-то особой жестокости их природы – наоборот, эти варвары дают пленнику своих дочерей в жены, холят его и лелеют, прежде чем убить. Пытаясь отучить их от каннибализма, священники встречают скорее недоуменное изумление, чем воинственный отпор: эти дикие люди живут вне каких-либо культурных и нравственных представлений, и поедать пленников для них – такое же невинное праздничное развлечение, как пить, плясать и спать с женщинами.

Этот чудовищно низкий уровень развития поначалу кажется непреодолимым препятствием для работы иезуитов, но на самом деле облегчает им задачу. Дело в том, что у этих нагих существ вообще отсутствуют религиозные или нравственные представления, поэтому их гораздо проще прививать абсолютным дикарям, чем народам, у которых уже есть свой главенствующий культ и волхвы, священники и шаманы яростно противятся миссионерам. Коренное население Бразилии, в отличие от таких племен, «чистый лист»,– papel em branco, как выражается Нобрега; эти люди легко и податливо усваивают новые наставления и открыты любому поучению. Повсеместно аборигены встречают brancos[35], священников, без тени недоверия: «Onde quer que vamos, somos recebidos com grande boa vontade»[36]. Они безропотно соглашаются принять крещение и – почему бы и нет?– с охотой и благодарностью идут в церковь вслед за священниками, «добрыми белыми», которые защищают их от других, «злых белых». Конечно же, иезуиты, будучи просвещенными и трезвыми реалистами, понимают, что вялое, бездумное согласие, с которым каннибалы преклоняют колени и творят крестные знамения, еще очень далеко от истинной христианской веры – даже у знаменитого защитника их миссии в Сан-Паулу, Тибирисы, иногда случались рецидивы каннибализма; они не тратят времени зря на ведение хвастовских подсчетов обращенных душ. Иезуиты знают, что их истинная задача – работать на перспективу. Сначала кочевников надо приучить к оседлому образу жизни; тогда можно будет взяться за их детей и заняться их образованием. Нынешнее поколение людоедов по-настоящему окультурить уже не получится. Однако воспитать в русле европейской культуры их потомков – детей и внуков – вполне реально. Поэтому для иезуитов самое важное – создать школы, в которых они, весьма дальновидно и планомерно, начинают смешивать представителей разных рас, чтобы превратить Бразилию в единое целое, которое только как целое и способно сохраниться. Они сознательно объединяют ребятишек из хижин дикарей с многочисленными мулатами и настойчиво требуют отправить сюда белых детей из Лиссабона – пусть даже это будут обездоленные сироты, подобранные на улицах португальской столицы. Они рады каждому новому элементу, обогащающему эту смесь, даже moços perdidos, ladrões e maus que aqui chamam de patifes[37]. Поскольку коренные жители с большим доверием воспринимают духовные наставления от сородичей с такой же смуглой или чуть более осветленной кожей, чем от белых чужаков, иезуиты хотят взрастить учителей народа, которые будут с этим народом одной крови. В отличие от всех остальных, они мыслят исключительно в интересах грядущих поколений; жесткие, здраво рассуждающие и расчетливые реалисты, они – единственные, у кого есть подлинное видение будущей Бразилии, которая пока что находится в процессе становления; и, хотя гигантская площадь этой страны пока еще не измерена ни одним географом, работа сразу ведется с подобающим размахом. Стратегия иезуитов направлена в будущее, и конечная цель остается неизменной на протяжении столетий: создание новой страны посредством единой религии, языка и мировоззрения. Достижение этой цели – дань благодарности тем, кто стоял у истоков бразильской государственности.