Стасс Бабицкий – Шкура неубитого (страница 20)
– Верно, не хочу. И что же прикажете делать?
– Позвольте мне провести небольшой эксперимент.
– Какой же?
– Пусть это будет сюрпризом для всех.
– Ох, как же вы меня бесите, Родион Романович! Эти ваши недомолвки…
Игнатьев выглянул в коридор, перехватил слугу с подносом и сорвался на нем:
– Где Красовцев сейчас? Отвечай, дурошлеп!
– Его п-превосходство в фехтовальном зале-с.
– П-превосходство, – передразнил дипломат, отвесив лакею подзатыльник. – Поговори мне, ёлупень! Поди прочь… Превосходство… Недолго превосходством-то наслаждаться, свилась уже веревочка для его шеи.
Немного успокоившись, повернулся к сыщику.
– Фехтовальный зал в другом крыле, я покажу дорогу.
XVI
Зеркала на стене фехтовального зала отражали схватку двух медведей – белого и черного. Генерал Красовцев с трудом сдерживал натиск эриванца Гукасова. Усатый великан широко размахивал саблей, обрушивал на противника удары неимоверной силы и постепенно оттеснял гусара в угол, где и собирался прихлопнуть. Он приметил вошедших и обрадовался появлению новых зрителей, нарочно зарычал, скаля белые зубы. Рванул полотняную рубаху, обнажил косматую грудь. Ударил чуть наискось, чтобы клинки встретились под углом, высекая искры. У столика с закусками одобрительно зашептались, а генерал Величко взорвал напряженную тишину очередным виватом. Гукасов тщеславно усмехнулся и скосил глаза, чтобы полюбоваться на своего зеркального двойника. Благородный профиль, широкие плечи, горделивая осанка, а сабля сверкает, словно молния и разит без промаха. Истинный громовержец! Триумфатор!
Он отвлекся лишь на миг, и тут же почувствовал холодную сталь у своего горла.
– По четыре, – озвучил счет Майдель. – Пятый удар решает все.
– Эриванец-то посильнее будет, – сказал Игнатьев вполголоса.
– Желаете пари? – откликнулся Лаврентьев. – Я поставлю на Красовцева.
– Империал, – предложил дипломат.
– Годится, – просиял редактор “Русского инвалида” и переключился на иную тему. – Так что, г-н Мармеладов, не хотели бы писать для моего журнала? Я задумал бесплатное литературное прибавление. Раз в месяц, по подписке… Нет-нет, вы не подумайте, бесплатное для читателей. Для хорошего автора я деньги всегда найду!
– Выиграете на спор? – едко спросил сыщик.
– А хоть бы и так, – просиял Лаврентьев. – Я ставлю заклад без риска. Смотрите, Гукасов уже слабеет.
Кавалерист и вправду зашатался, теряя равновесие. Красовцев наносил обманные удары то слева, то справа, постоянно меняя направление атаки. Эриванец парировал выпады с трудом, ему не хватало скорости, чтобы поспевать за более ловким соперником. Грудь, видневшаяся под рубахой, ходила ходуном, исполину не хватало воздуха. Он отпрыгнул назад, чтобы утереть пот рукавом и отдышаться. Хохот зрителей оглушал сильнее вражеской канонады. Гукасов потряс головой и рванулся вперед, занося саблю для ошеломительного удара – таким можно разрубить надвое не только всадника, но и лошадь. Лицо эриванца побагровело, из горла вырвалось хриплое “Аррач!”
Гусар ждал именно этого. Он ловко увернулся, позволяя Гукасову по инерции завалиться вперед, прямо на подставленный клинок, а после резко рванул саблю вверх, будто вспарывая сопернику живот.
– Пять, – подвел итог Майдель. – Кончено, господа.
– Мясник, – проворчал Игнатьев. – Он будто говяжью тушу распластал пополам.
– В бою с врагом все средства хороши, – заявил Лаврентьев. – Да вы и сами это понимаете, а негодуете потому, что проиграли заклад. Позвольте предостеречь вас на будущее: никогда не ставьте против Красовцева. Он чемпион по фехтованию, трижды подряд выигрывал императорский приз – золотой темляк[30].
– Так ведь он щуплый, – оправдывался дипломат. – Кто бы мог подумать, что в сабельной рубке сумеет эдакого гиганта одолеть.
– Тот, кто помнит библейскую историю, – Мармеладов вышел на середину зала и продекламировал:
Красовцев приветливо кивнул сыщику.
– Вы любите Пушкина? – спросил он, вытирая лицо полотенцем, которое подал слуга. – Я так просто обожаю его эпиграммы. Изящные, колкие. Вот уж кто умел пронзить соперника насквозь! Нынешние поэты все больше правдорубы, орудуют…
– Турецкими ятаганами? – перебил сыщик.
– Зачем же турецкими? У нашей кавалерии клинки не хуже, – Красовцев подбросил саблю правой рукой и ловко перехватил эфес левой. – Видите, ближе к концу лезвие слегка расширяется? Эта штука называется елмань, помогает усилить рубящий удар, – генерал со свистом рассек воздух, – но при этом никаких уколов, никакого изящества. Шмяк! В лоб и насмерть. Так пишут все поэты-современники – Некрасов, Минаев и этот… Как бишь? Курочкин!
– Полноте, вам ли сетовать на г-на Минаева? – притворно удивился Мармеладов. – Он ведь вывел формулу идеальной жизни в Российской империи: жизнь наша вроде плац-парада. Терпи муштру да вытягивай носок. Разве не о таком народе мечтают все генералы?
– Toucher![31] – осклабился Красовцев. – А вы разбираетесь в поэзии.
– Г-н Мармеладов литературный критик, – вклинился в разговор Лаврентьев.
– Это какой же критик? Мастер душевного фельетона, как безвременно ушедший Панаев[32]? Или упертый публицист, вроде Скабичевского[33]?
– Сами скоро прочтете. Родион Романович обещал мне дюжину публикаций в год.
– Очаровательно, – генерал отшвырнул полотенце в угол. – Но каким же ветром вас занесло в офицерское собрание?
– Улаживал семейное дело, – уклончиво ответил сыщик.
– Уладили?
– В том же стиле, каким вы победили г-на Гукасова. Хитростью и обманными ударами.
– Ну что же, давайте выпьем вина, – Красовцев поднял бокал, – за наши победы!
Сыщик отрицательно покачал головой.
– Хотите оскорбить меня? – нахмурился генерал.
– Нет, – спокойно произнес Мармеладов. – Просто не желаю пить вино.
– Водки? Коньяку? У нас имеется, недурственный.
– Воды, с вашего позволения.
– Все-таки оскорбляете… Ну, как вам будет угодно, – Красовцев осушил бокал и перекинул через плечо, слуга еле успел его поймать. – Вы отлично фехтуете словами, г-н критик. А на шпагах не пробовали?
Сыщик пожал плечами.
– В Париже я учился фехтовать тростью в школе для буржуа. Иногда нас заставляли упражняться со шпагой, но мне это не нравилось.
– Достигли определенных успехов?
– Пару раз хороший удар тростью спас мне жизнь… Парижские улицы по ночам полны опасностей.
– Зачем же бродить по ночам? Гуляйте днем, пока безопасно…
Красовцев поклонился и развернулся на каблуках, чтобы уйти, но сыщик бросил ему вслед:
– Жизнь без риска сродни гусару без усов.
Лаврентьев ахнул.
– Родион Романович, да ведь это поношение! – горячо зашептал он. – Зачем вы упомянули распроклятые усы?
– Что вы наделали?! – шипел дипломат в другое ухо Мармеладова. – Если эксперимент заключался в том, чтобы умереть от руки предателя, то поздравляю. Вы добились своего!
Гукасов засмеялся, пересказывая слова сыщика тем, кто их не расслышал. Остальные молча подвинулись ближе, предвкушая грандиозную трепку – генерал не из тех, кто спустит подобную дерзость.
Красовцев повернулся, нарочито медленно провел пальцем по гладко выбритой верхней губе и с вызовом посмотрел на сыщика. Тот кивнул и повторил жест гусара.
– Все, теперь примирение невозможно, – махнул рукой Игнатьев. – Он разорвет вас как давешнюю перепелку…