Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 33)

– Но что? Что?

– Рассудим логически. Сам по себе кусок железа вряд ли важен. Искореженный до крайней степени, даже чеканку не разобрать.

Он замолчал, вибрируя и сверкая, как левитановский луч солнца.

– Чеканка! В ней вся соль. Рисунок – это подсказка. Герб или геральдическая фигура, которая укажет на виновника.

– Жаль потерять столь вескую улику.

– Жальче, чем вы можете представить. Есть у меня знакомый кузнец, он бы вмиг доспех выпрямил. Контуры я успел зарисовать, правда, коряво, но тут уж…

Сунулся в карман за газетным листом и застыл на месте. Ничего нет. В другом тоже пусто. Испуг скрутил каждый сустав, но оторопь быстро прошла.

– Фу-у-ух, да ведь это ваш халат, Михаил Андреевич! А я чуть было… У меня в сюртуке осталась важная бумага. Как ее найти не подскажете?

– Кликнем прислугу, она принесет.

Городницкий позвонил в колокольчик, стоявший на серебряном подносе в самом центре обеденного стола. Дворецкий вошел, распахнув двери без единого скрипа.

– Осип, пора уж к обеду накрывать. И поторопи Марфу, пусть одежду г-на Мармеладова сюда предоставит!

Величественный слуга бесшумно удалился. А через минуту прибежала суетливая баба с крысиным лицом и запричитала:

– Ой, не успела, ба-а-атюшка-а! Щетиной прошлась, скребла и терла. А отпарить-отутюжить не успе-е-ела-а! Уж прости, не серчай на дуру грешна-а-аю! К обеду кончу, истинный крест…

– Погоди, визгопряха[97]! Не части, – фыркнул барин. – Ответь-ка: ты газету из карманов сюртука вынула? Прежде чем чистоту наводить?

Баба мелко закивала, теребя зеленый платок, наброшенный на плечи.

– Вынула, вынула! По кучкам разложила: направо денюжки, налево бумажки, а посередке гвоздь. Вертать буду в те самые карманы, не извольте беспокоиться.

На слово «гвоздь» помещик никакой реакции не выказал. Чему удивляться? Проживая в сельской местности, люди привыкают таскать с собой полезные мелочи.

– Ты не отвлекайся! Про газету сказывай, куда дела?

– На сундук положила. Поверх одеялы.

Мармеладов догадался, что барин заставляет прислугу проводить весь день на крышках огромных ларей со скарбом – использовать их как стол или скамейку, а ввечеру и спать поверх ложиться, чтобы вор не залез тишком внутрь.

– И где теперь этот лист? – допытывался хозяин.

– Я не трогала, – выпалила Марфа с чрезвычайным упором на «я».

– Но кто-то трогал? – уточнил сыщик.

– Богдан трогал. Истопник наш. Цапнул и лыбится: «Надоть под дровишки сунуть, чтоб разогрелись поскорей».

– Это какие дровишки? – пришпорил Городницкий.

– Знаемо какие. На которых обед готовят.

– А давно готовят? – рухнувшим голосом спросил Мармеладов.

– Да полчаса уж.

Оборвалась и эта ниточка. Сгорела в печи, потрескивая дешевой типографской краской. Не улика, скорее, намек. Но без него поймать Пикового Туза будет намного сложнее.

– Почто ж ты, шленда[98], не перечила? Чужую собственность позволила сжечь, – рассердился барин. – Поступок этот хуже воровства. И себе выгоды не сделала, и гостю нашему сплошной убыток…

– Перечила! – потупилась служанка. – Но вы же знаете, Богдан как водки напьется – неподатливый. Упрется рогом, яко индрик-зверь[99]. Шатается, буровит: «Нужна господам така газета! Оборвана косо, еще и сажей испачкана. Добром отдай, а не то отберу!»

– Глупая ты баба! Надо было подмогу звать.

– Я и кликнула! Приезжий кучер… Черноглазый, – зарделась, видать понравился Ефимка: казистый, щеголь, к тому же обходительный. – Отнял газету и сел мальцов наших грамоте обучать. Сожжешь, дескать, опосля того, как буквы вызубрят.

– Значит, цела страница?

– Цела, батюшка! Цела, родимый! Что с ей станется, ежели в печи не жечь?

– Э-э-э, гусыня! От твоих завиральных бредней, того и гляди, удар хватит… Беги на кухню и неси сюда ту самую газету.

И вдогонку взметнувшейся юбке, прокричал:

– Да с костюмом поспешай, макитра[100] дырявая! Обед скоро.

XXVIII

Трех минут не прошло, а Мармеладов уже бережно расправил потертый лист на столе.

– Поверху, два фрагмента с волнистыми линиями и загибами. Снизу зубцы острые, – провел пальцем поверх угольных линий, разбирая свои зарисовки. – Это лев. С кудрявой гривой.

Городницкий с воодушевлением разглядывал каракули, но на предположение сыщика поморщился.

– Бросьте. Барон из Курляндии, а не из Лондона какого. Это там львы на гербах. У нас такие зверушки не водятся. Тут, скорее, орел.

– Это как ему крылья надо вывернуть, чтобы в углы вписались? За спиной сложить, а голову сильно вниз опустить…

– Ну-у-у… Может он змею долбит.

– А у змеи острые шипы на брюхе?

– Когти орлиные! Вот эдакие.

Скрючил правую руку и вцепился в левое запястье.

– Великоваты когти, – усомнился Мармеладов. – Или крылья, напротив, слишком скромные.

Помещик метался глазами по своим охотничьим трофеям, мысленно примеряя оскаленные морды на рисунок. Потом схватил газетный лист и, в привычной уже манере, потащил гостя из комнаты.

– Знаю! – восклицал он. – Знаю! Я зимой от тоски и безделья изучал «Общий гербовник Всероссийской империи». Гербы, блазоны ныне известных и давно позабытых дворянских родов. Там видел…

В кабинете схватил гусиное перо, открыл чернильницу и, не присаживаясь к столу, нарисовал чуду-юду. Линии цвета индиго сложились в орла с львиными лапами и конским хвостом.

– Что за бессмыслица?

– Гиппогриф[101]! Про него писали Лукиан и Ариосто.

– Припоминаю. У нас тоже сочиняли. Одоевский? Нет, Вельтман, его мистические фантазии. Но вряд ли гиппогриф, многовато в нем деталей.

– Да? А ежели обычный грифон[102]?

Помещик пододвинул плетеный стул сыщику, сам примостился на выдвинутых ящиках.

– Может, дракон? – предположил Мармеладов.

– Отнюдь! Он фигура не геральдическая…

Спорили долго. Дважды от двери раздавалось вежливое покашливание Осипа, на третий раз в кабинет ворвался юный Левитан.

– Будет вам! – воскликнул он. – Заперлись на час. Давно обед стынет.

– Час? Какое там. Минут двадцать, не более.

– Сами взгляните.

Городницкий достал из кармана хронометр.

– Ох ты, Господи! Точно, час. Но, видишь ли, Исаак, мы с моим давним другом – статским советником Мармеладовым, следователем особой важности! – должны распознать знак, намеченный углем.