Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 32)

– Зимой особенно хорошо, – мечтательно протянул Городницкий. – Окна не открываем, чтобы дом не выстудить. А на стекле – изморозь, ничего не видно. Зато зайдешь в музыкальную гостиную – там весна, в банкетную залу – там золотая осень. Но особливо мне нравится эта комната. Лето…

Разнообразные настроения выплескивались с холстов на зрителя. Печальные ивы оплакивают затянутый ряской, умирающий пруд. А тут два дуба на опушке сплелись корнями и яростно бодаются – кто кого повалит, не понимая, что если рухнет один, то обоим смерть. Или огромное, в полстены, ржаное поле, колоски разметались вокруг тропинки, как волосы зачесанные на пробор.

– Вы не любите людей? – спросил Мармеладов. – Мы прошли уже пять комнат и везде сплошь пейзажи.

– Люди, ежели на них долго смотришь, утомляют. А природа – нет. К тому же, я «Русалкок» в спальне повесил, – помещик скабрезно захихикал. – И здесь, во ржи, видите? Ближе к горизонту. Разве не люди?

Черные мушки терялись на огромном полотне. Художник взял тончайшую кисть и самым кончиком, практически одним волоском, прописал силуэты жнецов. Этот сюжет кое-что напомнил сыщику.

– Михаил Андреевич, не объясните ли мне, городскому недотепе… Почему ваши луга скошены, поля убраны, а на землях барона – трава по пояс?

– Некому косить. Мужики разбежались. Часть ко мне прибилась, иные в Красном теперь живут. Но большинство в Москву ушли, искать быстрый заработок. А у горстки, по-прежнему обитающей в нетронутых пожаром хижинах, силенок на эти луга не хватает.

– Не хотите взять себе на покос?

– Мне чужого не надобно. Своего в избытке. Построил маслобойню, мельница есть, винокурня… Допустим, велю я луг баронов скосить. Курляндским родственникам да нашим земским чиновникам навру с три короба. Но что потом апостолу Петру скажу? В Писании четко сказано: не укради.

– Там также сказано: не убий, – пожал плечами Мармеладов. – По этой статье святой привратник спросит за сегодняшнего…

– Мерзавец стрелял первым, значит грех на нем, – голос помещика не дрогнул. – Прицелься он удачнее, и погубил бы не одного меня, а дюжину жизней. Я ведь много пользы для общества делаю. Содержу молодых талантов – музыкантов, актеров, одного юного живописца. Самородок! Но семья его бедствует, а в художественном училище строгие правила – нечем платить, ступайте за порог. Так бы и выгнали мальчишку, загубили чистейший талант. Благо, у меня есть связи… Узнал эту историю. Оплатил весь курс, стипендию выделил. Пусть кормит больного отца и братьев. Если я застрелю сорок головорезов, а одного гения спасу… Сдается мне, на небесах поймут правильно.

Схватив гостя за руку, Городницкий потащил его по лестнице на второй этаж.

– Сами оцените! – приговаривал он на ходу. – Сюда, в гостевую спальню, пожалуйте. Входите, входите же!

Мольберт стоял в затемненном углу, нарочно, для пущего эффекта. На холсте жила роща, пока еще не ограниченная никакими рамками. Деревья сползали за края, теснились, надвигая тень на соседей, толкались ветками. А в центре картины меж двух стволов пробивался одинокий солнечный луч. В нем смешалась дюжина разных красок, было непонятно, как он умудряется выглядеть таким ослепительно-белым.

– А? Каково? – ликовал помещик. – В пятнадцать лет он такое умеет! Я не пустым меценатством занимаюсь. Вложенное в юношу, скоро вернется звонким золотом. Нынче о Левитане мало кто наслышан, но уже завтра его картины впятеро будут стоить!

Сыщик пригляделся внимательнее.

– Это осинник, мимо которого мы ехали, у сгоревшей башни фон Даниха.

– А вы наблюдательны! Юноша гостит у меня, набирается впечатлений, – Городницкий глянул в окно. – Да вот он!

Нескладный паренек в желтой рубахе, тонконогий и взъерошенный, сидел на колоде для колки дров. Скрючился, привалившись спиной к воткнутому наискось топору. Не очень неудобно, но, видимо, под таким углом сад открывался во всей красе. Художник делал наброски на листе бумаги, широкими, размашистыми штрихами, намечая контуры беседки, притаившейся за деревьями. Послюнявил грифель и нарисовал дощатую крышу. Вывел округлый бок яблока и кургузую ветку. Перевернул лист и начал сызнова, свернув голову влево. Острый кадык нервически дергался на худой шее.

– В работу погружен по самую маковку. А свет передает… Он одержим солнцем! Идемте!

Хозяин поманил в собственную спальню, обставленную убогой и ветхой мебелью. Может, оговорился и это комната прислуги? Нет, смотри-ка, уже помянутые русалки-купальщицы над узкой и с виду жесткой, кроватью… Выходит, к себе барин относится не менее строго, чем к окружающим.

– Поглядите на эту картину! Задворки усадьбы. Обычный амбар и грядка, заросшая крапивой. Но свет играет! А? А?! Не просто красоту, саму энергию солнца умудряется запечатлеть. Я тепло от картины чувствую. Просыпаюсь и тянусь к ней.

– Вы и вправду видите одну лишь красоту? – спросил Мармеладов.

– А что же? – опешил помещик. – Что увидели вы?

– Страдания. Мальчик недавно потерял близкого человека – мать умерла от чахотки…

– Но от-ткуда вы знаете?

– Вы упомянули его семью – отца и братьев. Ни слова о матери. Стало быть, ее уже нет. Отец, вероятно, страдает от той же хвори, но поскольку мужчины покрепче, пока держится. Художник старательно выписывает солнечные лучи, заряжает особой силой, чтобы они не погасли. Это реакция на смерть его любимой женщины, угасавшей долго и безнадежно. Наличие жены или невесты в столь юном возрасте сомнительно. Остается мама.

– Про чахотку как догадались?

– Это единственная болезнь, которую лечат солнцем. Но у семьи нет денег уехать на юг Италии из нашего губительного климата. В нужде живут, вы сами подчеркнули.

– Вы, друг мой, не только наблюдательны, но и весьма чувствительны, – восхитился Городницкий. – Пойдемте, я покажу еще одну коллекцию.

Обеденная зала раскрыла истинное пристрастие хозяина дома. Охотничьи трофеи выставили напоказ, чтобы пирующие могли в полной мере оценить вкус блюд и кулинарные изыски, а заодно провозгласить тост за меткий глаз и верную руку. И по сотому кругу послушать байки.

– Медведя с черным ухом удалось подстрелить, когда он полез в дупло, к диким пчелам. Представьте, топтыгин достался мне фаршированный медом!

Шутка эта явно повторялась здесь часто.

– А этого травили собаками, – помещик щелкнул кабанью морду по острым клыкам. – Загнали в узкий овраг, но… Как подойти?! Зверь матерый, загривок в седине. Вспорет брюхо одним ударом – и псу, и человеку. Послали мужика с попоной, чтобы на ровное место его выманил. Там подстрелить удобнее. Ждем за деревьями, целимся. Мужик возвращается: «Все, барин, сдох!» С чего бы? Повар позже заметил, что сердце у кабана было порвано напополам – он потешался над ужимками нашего горе-тореадора и помер от смеха!

Волк с оскаленной пастью. Лиса с зайчишкой в зубах. Фазан с золотисто-черными перьями и белым ожерельем на шее, взлетающий над спинкой кресла-качалки в углу. Чучельник постарался на славу, сохраняя добычу на долгие годы. Уже и байки забудутся, а лосиная голова над дверью по-прежнему будет потрясать исполинскими рогами.

Возле экспонатов на расписных подставках стояли ружья.

– Содержу в отменном качестве, хоть сейчас на плечо и в лес! – Городницкий погладил приклад ближайшей двустволки горделиво и вместе с тем бережно. – Охотничьи новинки из Европы и Америки выписываю. В полгода раз. Выйдет свежая модель и тут уж никаких денег не жалко.

– Неужто прежние ружья успевают устареть за столь короткий срок? – спросил сыщик. – Ломаются, может быть? Осечки дают?

– Бог с вами! Вот эта старушка стреляет безотказно. Дед мой с ней за дичью хаживал, а я первого селезня добыл. Но господа Зауэр, Бердан и Браунинг постоянно улучшают дальность стрельбы, а вес оружия облегчают. Или ремень соорудили, который не натирает плечо и шею. Фильдеперсы всякие. Дерут, правда, по сто рублей, но это с доставкой из дальних стран.

– На зверя ходить теперь приятнее?

– Какое там. Пристреляешься, палец привыкнет к курку, а щека – к ложе… Бац! И заново привыкай, с нуля. Охотники при встрече не шкурами хвастают, а стволами меряются. Навязали нам эту моду, как барышням – шляпки. Не важно, завалишь ли ты косолапого с одного выстрела. Важно, чтоб берданка была фанфаронистей, чем у соседей.

Он немного поворчал, но Мармеладов не слушал. При упоминании соседей в голове его стали вспыхивать гирлянды обжигающе-ярких мыслей о погибшем бароне, темной башне и украденном доспехе.

– А с чего тот пожар начался? Узнали в итоге?

Оборвал помещика на полуслове, довольно бестактно. Тот не рассердился, а посмотрел на гостя с неуемным почтением.

– Вы по особому делу прибыли, угадал? С праздным любопытством в здешнюю дебрь никто не сунется. Вы, однозначно, следователь. Не качайте головой, понимаю – секрет, но иначе быть не может. Эта достойная восхищения догадливость ваша. Цилиндр. Такие статские советники носят. А касаемо того пожара… Начался он в кабинете у фон Даниха, это надежно установили. Вроде и тело там нашли. Но странно: быть при сем, видеть огонь или дым, а тревогу не прокричать. Обсуждаем мы с соседями, меж собой, что барон к тому времени, поди, уже умер. Удар хватил. А может некто в черном плаще прискакал и того…

– Второе более вероятно, – произнес сыщик. – Убийца и вернулся, чтобы следы замести. Кирасу забрал. Эта улика прояснила бы…