Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 30)

Шальная мысль мелькнула и спряталась в лабиринте извилин. Сыщик добрел до каретного сарая, от которого остались две полуразрушенные стены. В углу притулилось колесо с выбитыми спицами. Больше ничего. Разграбили подчистую. Сюда прислуга и ломанулась, пока пожар не разгулялся. Никто не станет подвергать жизнь опасности, вытаскивая стул или супницу из полыхающего дома. А в сарае инструменты, упряжь, экипаж – они денег стоят. И угрозы, практически, никакой. Так, потрескивает на крыше, но управимся, да? Мабуть, сдюжим…

Карету тащили волоком, толчками, оставляя неровную колею. Сыщик прошел по следу, наклонился, чтобы разглядеть поближе и в этот миг над головой свистнуло. Не громко, но жутковато, словно безносая старуха замахнулась острой косой. Ощущение близкой смерти возникает не в голове – вряд ли успеешь подумать, – и даже не в бешено колотящемся сердце. Это чувствуется кожей, в которую разом впились тысячи иголок, от пяток до макушки. Далекий раскат грома. Снова свист. Вой. Нарастает. Летит! Пуля сбила цилиндр и только тогда самая длинная игла пронзила висок озарением: ох ты, стреляют!

Мармеладов побледнел, но не двинулся с места. Те, кто мечется в панике, обычно, имеют мало шансов выжить. Он понял это во время бунта в уральской пересыльной тюрьме, где охрана перебила три четверти заключенных. И матерых, кидающихся со звериным рыком прямо на штыки, и трусоватых – эти ползли на коленях, поскуливая, жались к решетке. Осужденный номер 251276, – к тому времени он уже забыл прежнюю фамилию, а новой еще не обзавелся, – мерил свою жизнь не слишком высокой ценой. В острожном мире могли зарезать средь бела дня за ломоть хлеба или придушить ночью, чтобы забрать крепкие еще сапоги. Погибнуть тут или после – какая, в сущности, разница? Но остатки былой гордости заставили взять разум под контроль. Он отошел к дальней стене, встал там, сложив на груди руки. Спокойный, недвижимый, погруженный в себя. Немногие каторжники последовали его примеру и тем спаслись, а тех, кто суетился, солдаты добили прикладами.

Вот и теперь остудил вскипевшую кровь усилием воли. Огляделся. Шляпу отбросило вправо. Стало быть, стреляли слева. Из башни. Проковырял бойницу на свою беду! Но есть и плюс: солнце светит в лицо убийце, мешая прицелиться.

Услышав новый выстрел, сыщик отпрыгнул в сторону и поспешил укрыться за руинам каретного сарая. Вновь грянул гром. Между лопаткой и позвоночником чесалось, зудело, тело заранее угадало, куда именно попадет визгливый свинец. Не добежав до спасительного угла считанные дюймы, Мармеладов рухнул, широко разбросав руки.

И затих.

XXVI

Разумеется, он притворился.

Лежал, будто мертвый, неудобно скрутив голову для достоверности, а сам сквозь ресницы наблюдал за входом в башню. Стрелок непременно должен появиться оттуда и подойти к жертве. Если это разбойник, не рискнувший грабить «внапрыг», – поди, угадай барина, можа у него пистоль в запазухе! – то самое время обшарить карманы. Если же, как предполагал Мармеладов, злодей послан по его душу, то захочет убедиться, что заказ выполнен. Сперва понаблюдает, не шевельнется ли подстреленный. Перезарядит винтовку, но палить не станет. Смысл выцеливать издали? Проще упереть ствол в грудь и спустить курок.

Три минуты. Тишина. Еще минута. Ни малейшего движения. Шея затекла, но сыщик ждал. Две минуты. Невнятное похрустывание.

Показалось…

Нет, из арки вышла фигура в черном плаще с капюшоном. Неужели Пиковый Туз?! Вряд ли, этот намного выше девицы с моста. Слезы, выступившие из-за долгого лежания в неудобной позе, мешали разглядеть силуэт четко. А сморгнуть нельзя, может заметить движение.

Убийца шел не спеша, забросив ружье на плечо. Поверил, выходит. Не ждет подвоха. Эта беспечность дорого аукнется, когда мнимый покойник вскочит перед ним и закричит, нагоняя страху. Скрутит оторопевшего, да выспросит: по чьему приказу стрелял, супостат?

– А ну, сто-о-ой! – раздался зычный вопль.

Незнакомец обернулся на голос. Взял ружье наизготовку, прицелился, но не выстрелил. Огромными скачками понесся к рощице. Плащ раздулся за спиной, напоминая крылья зловещей птицы. Стервятника.

– Сто-о-ой, гнида! У-у-ух я тебя чичас!!!

Лаковая коляска мчалась по лугу, устрашающая и грозная, как боевая колесница. Лошади ржали, скаля зубы, взбрыкивали копытами. Кучер поднялся во весь рост и крутил над головой кнут. Стращал. Ругался.

– Все одно догоню! – рявкнул Быстряков, выезжая на пепелище. – Из-под земли достану!

Погрозил кулаком вслед стрелку, но тот не оглянулся. Проскочил между деревьев и был таков.

– Гонять по лесу человека с ружьем – плохая идея, если у тебя самого берданки нет, – ухмыльнулся Мармеладов, приподнимаясь на локте.

– С-святые угодники! – лихач наскоро расчертил живот крестным знамением. – Живой? Живой!

Слез с облучка, помог сыщику подняться и отряхнуть сюртук, приговаривая:

– А я проснулся от выстрелов. Сначала не понял ничего. Потянулся, огляделся… Мать честная! Вижу, падаешь ты носом в землю. Ну, думаю, помер. Подхлестнул лошадок, спешу к тебе. Тут этот тип выходит. Я и заорал, чтобы шугануть аспида.

– Да уж, напугал. И сам, небось, струхнул – чуть не словил пулю в лоб.

– Я? Ни за что! Меня ведун отшептал. В Коломне дед-шишкоед живет. Отваром из еловых шишек гостей потчует, в угоду здоровью, за то и прозвище дали. Не слыхал? Ну, как же, знаменитый целитель. Ворожит маленько, не без этого. Прочел заклятие, чтобы меня не сгубили ружье, нож и дубина. Тебе, барин, тоже не помешает съездить к нему. Хочешь, чичас свезу? Нет? Эй, эй! А лампион тебе на кой?

Мармеладов снял фонарь с крючка на задке коляски, проверил уровень масла и поджег фитилек.

– В башне темно, – пояснил он.

Извозчик робко пошел следом, отставая на пару шагов. Мало ли кто из темной арки может выскочить.

Догадка подтвердилась на первой же ступеньке: поверх следов сыщика красовалась отметина чужого сапога. Сапожища! На каблуке уместились аж девять гвоздиков, набитых крестом.

– Пока я осматривал подвал, стрелок проскользнул наверх. Пару минут раньше или позже – встретились бы на этом самом месте. А так разминулись.

– Оно и к лучшему, – Ефим поставил свою ногу в отпечаток гигантской подошвы, сравнил и вздрогнул. – А с чего этот черный человек в тебя пулял? Неужто ты отыскал нечто ценное?

– Глаза разбегаются, не могу выбрать, что ценнее, – Мармеладов обвел рукой оружейную каморку, в которую они поднялись, – разбитое ружье или помятая…

Он осекся.

Кирасы нигде не было. Сыщик обошел по периметру, освещая углы. Высунулся из пролома по пояс, сбежал по лестнице вниз, нырнул в пожухлые заросли – не туда ли выбросили загадочный доспех? – но ничего не нашел.

– Унес! Забрал из-под носа. Я глупец, Ефимка. Мое расследование напоминает тот мост, – он указал рукой в сторону холмов. – Есть улики, я их как бревна связал мысленно и засыпал сверху догадками. В основание вбил гвоздь. Вроде крепко держится, можно перейти реку сомнений. Но открываются дополнительные факты, течение приносит новые бревна, а я их не замечаю. Ищу доказательства того, что старая конструкция идеальна…

– Не надо больше про мост, – поморщился извозчик. – Меня еще та, утрешняя баба притомила – мост, мост. Нет у тебя никаких бревен. По соломинке ходишь тонюсенькой. Прежде следствием занимался из досужего интереса, головоломки разгадывал. А чичас на кону твоя жизнь. Проиграть нельзя…

Многозначительную паузу вспороли выстрелы. Первый хрустнул, словно орех в дверном косяке, коротко и хрипло. Через пару секунд раздался второй – помощнее, с долгим сердитым эхом.

– Это за рощей. Туда убийца побежал! – Мармеладов запрыгнул в коляску. – Поехали!

Быстряков насупился.

– Сам разорялся, что глупо гоняться за вооруженным бандитом с голой…

– Не вовремя ты струхнул, заговоренный.

– Я-то да, а про тебя не уверен. Вот что, барин. Пойми меня правильно и давай-ка наперед рассчитаемся, а то не ровен час…

Он постучал по кнутовищу, трижды сплюнул за плечо, но деньги забрал с заметным облегчением. Причмокнул губами и скомандовал: «Но-о-о, мертвы-ы-ыя!»

Обогнули рощу – частый осинник, в котором нет-нет, мелькнет притягательная белизна березки, – и выехали на широкий луг. Зеленый простор будто плыл. Молодой и игривый ветер гнал волны по некошеным травам, но вскоре утыкался в отвесную стену леса. Качнувшись от огорчения, устремлялся в другую сторону, и уже на противоположном краю застывал у реки. А над этой чудной картиной покачивались облака – легкие, ажурные, пропитанные лазоревой громадой неба. Ветер-дедушка чинно и медленно, как мажордом на подносе, уносил их к западу, слегка покачивая верхушками дубов на озорство внука.

Из леса вышел старик. Борода окладистая, белая. Одет в незамысловатый кафтан, но по осанке, по властному взгляд вмиг установишь: хозяин здешних мест. С охоты возвращается. Три бекаса привязаны к патронташу, а на плече сумка, плотно набитая дупелями. У ног нервно мечется собака с крапчатыми боками, английский сеттер. А в руках у помещика двустволка.

– Не ваш ли сотоварищ меня убить пытался? – грозно спросил он.

– Убить? – переспросил сыщик.

– Здоровенный бугай навстречу выскочил – глаза бешеные, ружьем размахивает. Вопрошаю: «Ты откуда такой взялся?» А он молча палит в меня. С десяти шагов! Промазал, не иначе Господь уберег. У меня последние два патрона с дробью заряжены были, выстрелил дуплетом…