Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 28)
– Убедил, ерохвост[92]! Разгоняй своих саврасок, чтоб аж искры от подков.
Мармеладов свистнул, залихватски, как соловей-разбойник! Лошади дернули ушами и сбились с шага, а обрадованный кучер вскочил на козлах, прищелкивая кнутом.
– Полетим, барин! Ох, полетим! Ветер не угонится!!!
Галопом неслись по Серпуховской дороге. Дома, прохожие, городовые, а после того, как проехали заставу, и верстовые столбы, – все это опрокидывалось назад, утопая в облаке поднятой пыли. Возле дач, давно и крепко спящих, пролетку облаяли цепные кобели. Свора бродячих псов увязалась следом, но за поворотом отстала.
Потянулись поля – бескрайние, до горизонта. Правда, разглядеть эту ширь не удавалось. Свет от фонаря на углу коляски отвоевывал у ночной мглы лишь небольшую полоску вдоль дороги. Но подчас видимая деталь может подсказать остальное, скрытое от глаз. По спелому колосу ржи на обочине угадывается нескошенное поле, а по капле соленой воды – близость моря. Или по гвоздю особой закалки отыскивается курляндская карета. А по игральной карте можно предположить, что за Пиковым Тузом стоит целая колода других, не менее влиятельных королей и дам, баронов и князей.
Беда в том, что метод этот не слишком точен и может увести по ложному следу. Водица, на поверку, окажется каплей пота на губах в засушливой пустыне, а два колоска выросли у подножья холма, покрытого лебедой. Нет никакого поля, и моря тоже нет.
Сыщик взвешивал так и эдак, продолжая выискивать связи между людьми, втянутыми в запутанную историю. Девушка на мосту казалась напуганной. Вдруг она убивала фрейлин не по своей воле, а по наущению? Джокер, улыбчивый шут в красном колпаке, на которого никто не подумает, заставил нанести удар. Обманом, угрозами или шантажом. При таком раскладе, незнакомка – орудие в чужих руках. Или благородные недоросли сколотили банду, разыграли в карты кому какая жертва достанется. Трое зарезали по очереди, а барышня не сумела – рука дрогнула. Или заговорщики такими окольными путями подбираются к августейшему семейству: внедрят вместо фрейлин своих фурий и в назначенный час нанесут удар. Гибкий ум Мармеладова живо нарисовал еще несколько картин, одну бредовее другой… Всплески фантазии лишний раз доказывают: без полного и однозначного понимания мотива жестоких убийств, эти версии – бесполезный вымысел.
Ефим по-своему оценил задумчивость седока.
– Тоска напала? Это ничего. Чичас поправим.
Затянул песню, довольно-таки похабную: про трех девиц, – дворянскую, купеческую и поповскую дочерей, – к которым сватался дьявол. После тридцати куплетов первые две многократно покрыли себя позором, но последняя вознамерилась заездить рогатого. Причем не под седлом и без уздечки.
Лес надвинулся неожиданно и обнял дорогу темно-зелеными лапищами. Стало жутко. Лихач бросил песню на полуслове и натянул поводья, притормаживая.
– А что, барин, ждут тебя в Чертаново?
– Нет, не ждут.
– Но будут рады внезапному приезду?
– Может и не обрадуются. А может, там и нет никого.
– Не поворотить ли назад, пока не поздно?..
Час перед рассветом – самый темный. Надо же было именно в такое время очутиться в чащобе. Среди этого мрака угаснет любая вера в успех.
Найдется ли в поместье усопшего барона ключевая улика или новая зацепка? Оценивая шансы со скепсисом завзятого реалиста, Мармеладов рассчитывал на один из ста. Но надежда разгоралась на задворках здравого смысла. Похоже, в пещере под левым виском, где прежде обитал василиск, нашептывающий кровожадные мысли, и вправду поселилась бойкая собака-ищейка. Тормошит, ведет по следу, которого толком и не разглядишь, а только чутье подскажет: сюда, скорее! Ищи, борись. Не сдавайся! Баронесса и князь настойчиво отговаривали от поездки, будто опасались чего-то. Надо присмотреться к пепелищу, не упуская малейших деталей.
– Неужто забыл, любезный? – он сильнее закутался в шерстяное покрывало, чтобы унять нервную дрожь. – Мы едем искать отгадку или, хотя бы, подсказку.
– А стоит, барин, все это семи рублей, которые на дорогу потратишь?
– Тут ставки гораздо выше. Один вельможа недавно предрек: на этом расследовании я головы лишусь.
– И не жалко? – шмыгнул носом кучер.
– Головы?
– Не-е, целковых. Башку можно в любой день сложить, то не от нас зависит, под Богом ходим. А деньгами человек сам распоряжается, выбирает, на что потратить. По мне, ты неправильно выбрал.
– Вот и приятель мой, Митя, тоже брюзжит, если я на загадки извожу личный капитал.
– Много?
– Сбился с точного счета. Но рублей сорок, пожалуй. Не меньше.
Быстряков резко натянул вожжи, остановил лошадей и развернулся к сыщику. Глаза его сделались огромными, как у филина, и засветились в сумрачном лесу.
– Етить… Ужель по уму деньги на шелуху спускать?! Я за полста коляску новую приобрел, простенькую, сам на нее красоту наводил. А ты на загадки тратишься. Это ж как пачку ассигнаций в печку бросить, пусть горят огнем! Хоть бы пропил, всяко больше толку.
– Заладил! Деньги, деньги. Будто ничего важнее в жизни нет.
– Так ведь и нет! Я десять лет на извозе, но никак не заработаю. Без рубля лишнего в кармане. Ни дом построить, ни кобылу взять помоложе. Жениться и то не выходит: на какие барыши семью содержать?
– Была у меня жена. Тоже планы строили: заработаем денег, купим домишко, детки народятся… Умерла у меня на руках, и даже сто тысяч рублей не вернут ее. Понимаешь? Не то мы ценим, Ефим, не то богатством считаем. А разгадаем головоломку в Чертаново и сумеем спасти невинных людей. За пригоршню жизней не высока цена в семь рублей?
Кучер отвернулся, поцокал языком, а когда повозка тронулась, ответил:
– Это каждый сам решает. Но люди, даже трижды невинные, не отличаются особой благодарностью. Спроси: готовы они чичас за твою, барин, жизнь пожертвовать хоть копеечку? Сомневаюсь. А всех спасти и Господь не в силах.
Предчувствие близкого солнца разбудило лесных птах. Темнота зачирикала, запела, зашуршала крыльями. Дятел стукнул клювом пару раз, примериваясь. Перелетел на другое дерево, попробовал его на прочность. Опять не понравилось. Зато с третьей попытки окрестности взорвались радостным стуком. Тр-р-р-ра-та-там! Тр-р-р-рых! По этому сигналу меж ветвей вспыхнули яркие лучи, разгоняя тоску и обрезая ночные сомнения под корень.
Лихач засвистел на притомившихся лошадок. Лаковая коляска понеслась по центру дороги. На выезде из дубравы от колеса шарахнулся заяц – скакнул серой тенью и скрылся меж колючих кустов.
– Должно, охота в этих краях знатная, – бросил через плечо Быстряков. – А мы приехали.
XXV
Два крутых холма сползали к речушке, с видимым желанием окунуться, но в десяти аршинах от берега лениво замерли. Дорога вилась между ними и утыкалась в мост. Хотя в сравнении с городскими это разве мост? Одно название. Лет сто назад, – а может и больше, кто уже вспомнит, – повалила гроза три молодых дуба. Мужики увидели в этом благой знак. Срубили ветки, обтесали стволы и уже к вечеру наладили переправу. Подогнали друг к другу бревна, связали веревками. А чтобы лапти за сучки не цеплялись, замазали щели глиной и насыпали сверху земли. Утоптали за годы хождений, любо-дорого. Потом приехал помещик на бричке, а мосток слишком узок. Осерчал, ногами топал, запороть грозился. Пришлось расширять. Нашли три дерева подходящего размера, приспособили. Землицы опять же, выровняли. Мало! Тиран потребовал досок сверху настелить, поперечных, и перила сколотить. Вдруг в пьяном виде придется возвращаться из гостей, меньше риска в воду свалиться. Случалось такое, понятно, не вдруг, а регулярно. И однажды он натурально утонул. Не в реке, перила на совесть делали, да и приловчился со временем проскакивать по доскам, не сбавляя хода, на чистой силе привычки. Но вот шел ночью от конюшни к парадному крыльцу, да и упади мордой… Точнее, лицом, – барин все-таки, – в глубокую лужу. А руки-ноги от водки стали ватными, не подняться самому. Пока слуги сбежались, уже и захлебнулся. Не спасли.
Новый владелец имения, господин фон-барон, ага, ага, ездить предпочитал другим путем, по старому тракту, вот и сумел избежать судьбы предшественника. Случилось с ним все наоборот, не вода погубила, а огонь.
Крестьянка из покосившейся избушки проснулась спозаранку доить корову. Шарахнулась, когда приезжий господин спрыгнул из лаковой коляски и встал рядом с ней, – не от страха, от удивления. Прежде-то к ней обращались свысока, а этот с улыбкой благожелательной. Еще больше удивилась вопросам про Леопольда фон Даниха.
– Лево-как?.. Имечко его ни разу не слыхала. Да и видала его токмо издалече. Надутый, чисто индюк! Редко объезжал вотчину. А в дом нас, сиволапых, не пущали, а то грязи нанесем. Потому близко и не довелось…
Больше ничего не добавила. Баба готова была трещать без умолку токмо про мост, который прадед строил, да про пожар – ярчайшее впечатление в жизни.
– Ох и бушевала огневица! На Милующуюся богородицу[93] к полуночи занялось. Тушили до обеда, почитай, – вздохнула, соскребая по сусекам затаенную грусть, поскольку понимала, что дальше ничего столь увлекательного с ней уже не произойдет. – От усадьбы мало чего осталось. Сами поглядите, коль желаете.