Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 27)

Задержавшиеся на галерке зрители громко засвистели, приветствуя новое развлечение. Баронесса поспешно задернула занавеску.

– Оставьте, князь. Скандал нам ни к чему. Карета сгорела вместе с имением барона чуть больше месяца назад. Пожар начался посреди ночи, коней спасли, и на том спасибо. А мой старый друг, Леопольд фон Даних, погиб.

Она расплакалась. Искренне. Это легко отличить. Если женщины притворяются, то, даже выжимая капли из глаз, стараются выглядеть привлекательно и не искажают лицо. Курляндка же сморщилась, как яблоко в печи, и размазывала слезы по щекам. Потом уткнулась в плечо своего спутника и запричитала о бароне и его несчастной племяннице, которых злой рок уморил в один год. Владимир осмелел настолько, что обнял ее за плечи.

– Довольны? – рявкнул он. – Растравили душу. Довели до расстройства такую женщину! Вы со всеми полицейскими чинами вместе взятые, не стоите одной ее слезинки. Грязи под каблуком госпожи не стоите! Далась вам эта проклятая карета! Что в ней такого?

– Не могу утверждать, – покачал головой Мармеладов, – пока не проверю некоторые подозрения.

– А не можете, так и ступайте к черту на рога!

– Туда и отправлюсь, князь. В сгоревшее имение барона. Чертково, верно?

– Чертаново, – поправила баронесса, всхлипывая. – Но вам не стоит ездить на пепелище.

– Наоборот, мне крайне хочется там побывать, – настаивал сыщик. – После этого я предоставлю отчет…

– Нет, не вздумайте! Развалины особняка непрочные, в любую минуту, – не приведи Господь, – рухнет камень на голову, или провалитесь в яму, зударь, сгинете под обломками. Кроме всего, в округе повадились шастать разбойники.

– Послушайте доброго совета, сидите дома! – Апраксин покрепче обнял баронессу. – Эта поездка может стоить вам жизни.

XXIV

У Театральной площади дежурили лихачи. Они представляли особый класс, элиту частного извоза. Высший класс. Лаковые пролетки с откидным верхом. Дутые шины на колесах. Резвые кони с лентами в гривах.

Одевались щеголями, никаких тебе гороховых рубах и душегреек, ни, Боже упаси, стоптанных лаптей. Летом носили короткие сюртуки и фуражки, заломленные на левый бок, в холода надевали бекешу с меховой оторочкой. Подушку под армяк, подобно остальным, не привязывали, не было в том нужды – в лихаческих колясках и вознице полагалось мягкое место, а не голая лавка. Но главное отличие – эти молодчики брили бороды, оставляя завитые усы, как у Петра Великого на старых гравюрах. Спали, обычно, до полудня, после еще час прихорашивались. Рано не выезжали, да и какой в том смысл? Основные клиенты появлялись ввечеру, кататься приходилось всю ночь.

Слыли эти кучера балагурами, были в курсе городских сплетен и имели множество историй, чтобы скоротать дорогу. Но понимали, когда прикусить язык. Ловеласы целовались с чужими женами за закрытым пологом, не опасаясь огласки или, что их завезут не туда. Богатые пьяницы, выходя из ресторанов, падали в экипажи, словно перезрелые сливы и спокойно похрапывали. Знали, что усатый возница не полезет в карманы уснувшего гуляки, в отличие от иных извозчиков-потрошителей, ведь для лихача честное имя превыше всего.

За эту репутацию и цены назначали ломовые.

– Чертаново? – присвистнул долговяз в темно-бордовом рединготе. – Это, золотой мой, полсотни верст выйдет. Пять рублей и поехали.

– В одну сторону?

– А тебе, барин, и вертаться надобно? – встрял другой, перепоясанный алым кушаком. – Ежели с оборотом, десять целковых набегут.

– Многовато берете.

– В тех краях дороги дрянь, – сплюнул длинный. – Копыта лошадкам покалечишь, себе убыток выйдет.

Сыщик позвенел монетами в кармане, определяя текущий бюджет, но подошел третий кучер, в темно-синем сюртуке особого фасона «венский шик».

– У-у-у, воронье! – замахнулся он в притворном гневе. – Налетели. Закаркали. А ты не журись, добрый человек. Чичас свезу за семь рублей, туда и обратно. Садись в мою колымагу.

Поскромничал. Коляска добротная. Сиденья обиты черно-золотым жаккардом, как и диван на квартире Мармеладова. Хотя, – поерзал он, – диван пожестче будет. Лихач причмокнул губами и две пятнистые кобылы пошли спорым шагом, понемногу ускоряясь, переходя на бодрую рысцу.

– Зовут меня Ефимом, – обернулся он. – Фамилии не ведаю, подкидыш я. Но придумал подходящую – Быстряков. Чтобы никто не сумлевался, довезу с ветерком!

– Лучше помедленнее. Мимо ресторации проезжать будем, останови на минутку. Заморим червячка.

– Ближе к Гурину[90] заглянуть, вон уж окна на углу светятся. Но чичас все театралы к нему двинулись, столов свободных не сыскать. Да и за минуту поесть разве успеешь?

Лошади остановились у аляпистого подъезда. Швейцар в галунах распахнул дверь, из которой потянулись вкуснейшие запахи и разухабистая песня.

– Зря к парадному сунулся? – засмеялся сыщик. – Двигай на задки.

Лихач растерялся: зачем это приличному господину с черного входа в ресторан заходить?! Но объехал здание, как велено, встал у подслеповатых окошек. Мармеладов стукнул в одно из них и подбросил на ладони монетку. Грязно-белый колпак поваренка исчез в облаке пара. Вернулся малец с глиняной плошкой, опрокинул ее содержимое на ломоть ржаного хлеба и протянул в обмен на денежку.

– Бульонка! – ахнул кучер.

– Точно, она самая, – подтвердил сыщик, возвращаясь к коляске и откусывая на ходу. – Хочешь?

– Не-не-не! Знал бы ты, барин, из чего ее делают.

– Известно из чего. Собирают за день мясные объедки с тарелок, нарезают меленько, сдабривают перцем, лаврушкой, и после запекают в печи. Часа через два ресторация закроется, к этому окошку потянутся нищие да проходимцы уличные, но бульонка уж простынет к тому времени, Жевать ее холодную удовольствие небольшое. А так, – с пылу, с жару – объедение!

– Чудной ты, право, пассажир!

– Иные нос воротят, но ведь вкусно, сытно и стоит копейку. А чичас, – передразнил он лихача, – экономить надо, пока ты меня грабишь.

Быстряков заметно сконфузился и, чтобы прикрыть это, скорчил обиженную мину.

– Прям уж, грабишь.

– Целое представление с дружками разыграл. Они цену бесстыдно набивают, а тут ты выходишь… Благодетель! Не надо, не надо изображать оскорбленное достоинство. Вы тишком перемигивались, я заметил. Небось, по очереди клиентов ощипываете, жулики. Двое цену загибают, а третий везет. Сегодня ты, завтра – кушак или редингот.

– Лады, разумник, скину три рубля. Выйдет тебе честная цена за ночной извоз.

– Брось, уговор есть уговор. Только ты учти: доверия между нами нету, а я все каверзы наперед вижу, и ежели затеешь чего – берегись!

До Пречистенского бульвара ехали молча. Дома по обе стороны укладывались спать, зевая подворотнями и плотно зажмуривая ставни. В начале века здесь проживали дворяне – Нарышкины и Муравьевы. В двух особняках собирались декабристы, строили планы переустройства империи; в остальных устраивали балы и банкеты. А теперь вокруг сплошь доходные дома, где селится неблагонадежный сброд. Оттого и настроение этой местности сильно изменилось. Прохожие улюлюкали вслед экипажу, а буйный пьяница, – по виду из мещан, – запустил каменюкой, промахнулся и взвыл от досады. Кучер пробурчал забористое ругательство.

– Хорош дуться, ворчун, – ухмыльнулся сыщик, стряхивая хлебные крошки с одежды. – Расскажи-ка… Ты ведь семь рублей не от балды назвал, а педантично рассчитал. По какому признаку определяешь, сколько клиент готов заплатить?

– По шляпе, в основном.

Свернули на набережную. Вот, кстати, еще одно отличие: обычные извозчики перед поворотом чуток притормаживают, лихач же нахлестывает, чтоб коляску слегка занесло, а у седока перехватило дух. Ефим еще и свистнул, для веселья, потом растолковал:

– Ежели ты на цилиндр семи рублей не пожалел, то и на важную поездку не зажмешься. А она важная, коли на ночь глядя сорвался. С невестой тишком обвенчаться или купить чего выгодно, пока другие не спохватились. Горячее дельце! Вот мы выгоду и почуяли.

– А может я из театра возвращался в собственное имение?

– Ну, нет. Тамошние-то в курсе, что до Чертаново не полсотни верст, а только сорок. Ежели по Старой польской дороге ехать. Это мы первым вопросом прощупали.

– Ушлый вы народ. На эдакого обдувалу[91] и сердиться грех.

От реки потянуло сыростью. Мармеладов закутался в плед – у лихачей всегда найдется такой в ящике под сиденьем.

– Хорошо, раз ты такой хват, угадай: я еду жениться или сделку выгодную провернуть?

– При таком выборе все мимо. Ежели человека влюбленного взять, у него взгляд затуманенный, да и мысли тоже, отвечает невпопад. А у дельцов зенки жадные и пустые, они вечно в голове выгоду подсчитывают.

– А у меня?

– У тебя чичас, барин, взгляд тревожный. Ищешь, ищешь, а найти не получается. В Чертаново ты рвешься – проверять, осматривать да расспрашивать. Не особо надеясь на успех. Угадал?

– Угадал. Ищу ответ на интересную загадку. Но почему решил, что надежды нет и предприятие мое безнадежно?

– Иначе кричал бы: «Погоняй, Ефимка! Жги кнутом ленивых бестий, пущай шевелятся!» А мы плетемся шагом. На кой лихача нанимал? Под такую прыть и старая кляча на крестьянской телеге сгодилась бы.

Сыщик удивился, как емко выразил ситуацию этот наблюдательный хитрован.

– Не то, чтобы у тех, кто задорно лошадей подгоняет, обязательно все выгорит, – продолжал философствовать Быстряков. – Это уж Бог решает, кому удача сладится. Но, проповедуют, что он там, на облаках сидит и все видит. А наблюдать за резвой скачкой, поди, завлекательнее, чем глядеть на тягомотных улит, вроде нас.