Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 26)

– Столица наших постоянно задвигает, – громко возмутились в дальнем ряду.

Вокруг закивали, выражая одновременно и понимание, и неодобрение. Прежде подобные разговоры сыщик слышал на ипподроме перед скачками, когда обсуждают стати лошадей. Оказывается, тамошняя публика ничем не отличается от завсегдатаев храма муз.

Балерина вскинула руки над головой и закружилась на одной ножке, высоко выбрасывая другую. Зал вспенился шумными аплодисментами, балкон отмолчался.

– Скоро ситуация изменится. Молодой Чайковский пишет балет по заказу нашего театра, – продолжал удивлять своей компетенцией мышастый. – Это будет нечто волшебное. Про царевну-лебедь вроде бы. Деву в перьях. Умоем Петербург!

– Ай, бросьте! – перебил коллежский регистратор, прежде не выказывавший желания к беседе. – Этот ваш Чайковский никогда прежде балетов не сочинял, да и с операми у него, не было оглушительного успеха.

Устав выслушивать эту чепуху, Мармеладов отошел в дальний угол балкона. Что предпринять, если г-жа фон Диц не появится в театре? Идти к Хлопову за поддержкой? Следователь изначально опасался беспокоить дворян лишними расспросами, а после выволочки, полученной нынче утром от графа Проскурьина, окончательно заробеет. Обратиться к княжне Долгоруковой? Это уже надежнее, но не ехать же к ней на ночь глядя. Придется отложить до утра. Собирался Митю проведать, так заодно и выяснить…

Нежная музыка поднималась волной из оркестровой ямы, затопляя партер с амфитеатром, наполняя ложи на всех ярусах, словно чаши. Перелилась через ограждения балкона, размывая споры, наветы, брюзжания. Мелодия убаюкала сыщика, – суматошная ночь не прошла даром, – он привалился к стене и уснул.

XXIII

В каторге у него выработалась особая чуткость – стоило кому-то протянуть руку, и Мармеладов успевал раскрыть глаза до того, как этот кто-то прикоснется. Это не раз спасало ему жизнь, а сегодня уберегло кошелек. Щуплый мужичок с бантом явно намеревался обшарить карманы задремавшего зрителя. Смутился, начал было оправдываться, и убежал на полуслове. А ведь только недавно сей ценитель истинной красоты горько переживал о будущем русского балета. Эх, почтеннейшая публика… Мелкие душонки, гнилое нутро.

Тягучий шум антракта разбудил его окончательно. Сыщик вернулся к наблюдательному пункту у перил, и увидел Доротею фон Диц. Она сидела в бенуаре неподвижная, будто сфинкс. Презрительное безразличие плохо сочеталось с легкомысленно-желтым платьем. Обычно женщины, одетые столь вызывающе, и ведут себя соответственно – щебечут с кавалерами, громко смеются, разбрасывают воздушные поцелуи и машут рукой малознакомым людям. А эта нарочито избегала общения с окружающими. Не замечала устремленных к ней взглядов, игнорировала приветствия из партера, и никто не осмеливался подойти поближе, чтобы пошушукаться о светских пустяках.

Никто, кроме Мармеладова. Он уже бежал вприпрыжку по галерее, задевая фланирующие парочки и не успевая извиниться. У входа в зрительный зал отдышался, перешел на размеренный шаг. Капельдинер заступил дорогу, но оценив блеск цилиндра, поклонился и проводил к третьей ложе.

– Entrez[86]! – прозвучало в ответ на вежливый стук.

В бархатном контральто не было и капли радушия, таким тоном обычно произносят «Allez au diable[87]!» Но сыщик толкнул дверь без смущения.

Баронесса не повернула головы к визитеру, а тот разглядывал ее профиль с искренним любопытством. Вчера в чайном салоне княгини, среди морщинистых старух, Доротея казалась столетней каргой. Теперь же открылось, что ей лишь чуточку за сорок. Высокая прическа подчеркивала тонкую шею. Ожерелье – сапфировый водопад, – струилось, заполняя глубокое декольте, но оставляло на виду вполне достаточно, чтобы распалять мужские фантазии.

За креслом стоял навытяжку молодой князь Апраксин, не замеченный прежде в полутьме ложи, и держал в руках бонбоньерку. Он спросил:

– С чем пожаловали?

Четко отмеренная интонация не оставляла сомнений – это угроза. Немедленно убирайтесь или пеняйте на себя. Мармеладов, пропустив вопрос мимо ушей, обратился к г-же фон Диц:

– Ваша светлость, мне требуется уточнить ряд фактов по делу об убийстве фрейлин в Нескучном саду.

– Ты на что намекаешь, мер-р-рзавец?! – вспылил юноша, отбрасывая конфеты и остатки вежливости. – Смеешь задевать благородных людей?! Поди прочь, не то велю вытолкать взашей!

Шагнул вперед, сжимая кулаки, но его остудил спокойный голос баронессы:

– Владимир, оставьте. Я хочу знать, что надобно этому… – запнулась, не желая одаривать простолюдина эпитетом «господин».

Она повернулась и царапнула незваного гостя колючим взглядом.

– Вчера в доме Долгоруковых вас отрекомендовали полицейским или расследователем, но это не представляет значения, зударь, – слова она произносила без акцента, но именно это смешно коверкала. – Спрашивайте и уходите!

– Ваша светлость, постарайтесь припомнить, давно ли сломалась та курляндская карета…

– При чем здесь карета? Вы ведь объявили, что ищете убийцу Лизоньки… О, прелестное дитя, она любила балет! Кабы не эта трагедия, наслаждалась magnifique spectacle[88] в этой самой ложе, – блеснули слезы, и тут же баронесса сменила тему. – Вам нравится сегодняшний бенефис?

Сыщик повторил обрывки фраз, подслушанных на галерке, и добавил:

– Жаль, Лебедева и Муравьева (знать бы еще, кто это!) рано покинули сцену.

– Вы разбираетесь в балете, хотя и мыслите по-обывательски. С тех пор, как на фасаде Большого театра Аполлону вместо тройки запрягли квадригу, эти подмостки не знали балерины талантливее Вазем!

Резко раскрылся веер, разделяя возмущение своей хозяйки. Через мгновение сложился и укоризненно уперся в грудь Мармеладов.

– Вы язвите: шесть тысяч в год. Французы готовы были платить вдвое, втрое больше, но балерина осталась в России. Деньги – пыль! Поклонники дарят ей бриллианты и изумруды, намного дороже, чем эти мизерные шесть тысяч. А уж про холодность… Еще упрекните, что она не поет каватины или не жонглирует горящими обручами. Балет – это высочайшее искусство, и Вазем достигла la perfection suprême[89]. Жаждете гримас и ужимок – перейдите через площадь, в драматическом театре вам любые эмоции изобразят, будете довольны.

– Простите, ваша светлость, но мы начали обсуждать другое.

– Придется подождать, зударь! Начинается второй акт, – она снова превратилась в сфинкса.

Сцена не интересовала сыщика. Чего он там не видел? Отточенные движения и бесстрастное лицо танцовщицы, мускулистые арлекины в черно-белых костюмах, картонный вулкан на заднем плане… Мармеладов наблюдал за баронессой, которую действие захватило с первой минуты. Она поднимала руку к сердцу, вздыхала и кусала губы. А когда визг скрипок припечатали медной пятой литавры и музыка на миг оборвалась, Доротея зажмурилась, чтобы удержать слезы. Чувственная особа, хотя успешно это скрывает.

Апраксин так и стоял безропотной каланчей за креслом, не отводя глаз от ее затылка. Изредка отвлекался, чтобы прожечь сыщика гневным или ревнивым взглядом. Вот он качнулся вперед, явно желая дотронуться до плеча баронессы. Отдернул дрожащие пальцы. Любой догадается, что молодой князь влюблен тайно и безнадежно, но вряд ли наберется смелости объясниться.

Составив мнение о странной парочке, Мармеладов стал разглядывать зрительный зал. Дамы и девицы восхищенно прильнули к золоченым лорнетам и перламутровым биноклям. Мужчины же давно и откровенно скучали. Позевывали, спорили вполголоса о пустяках, а в одной из аванлож играли в карты.

Бенефис закончился в полночь. Балерину трижды вызывали на поклон, сцена напоминала цветочную клумбу. Зал восторгался стоя, партер и галерка в едином порыве кричали «Бис!» Екатерина Вазем немного оттаяла, даже улыбнулась, и исполнила свою коронную партию из балета «Дочь фараона». Сыщик не опознал бы этого фрагмента, но в соседних ложах рассыпались в восторгах довольно громко.

Музыка окончательно стихла и зрители стали уходить. Баронесса повернулась в кресле.

– Итак, зударь, вы спрашивали про карету.

– Да, ваша светлость. Ту самую, с четверкой вороных, которая сломалась по весне.

– Что за околесица! Сломалась…

– Но вы перестали выезжать в ней.

– Глупцы брешут, а вы повторяете. Не зазорно? Карета сломалась у моего старого друга, барона фон Даниха. Ее отправили в Митаву, там мастера – не чета московским, умеют сотворить настоящее чудо. В наших экипажах, знаете ли, совсем не трясет на ваших ужасных дорогах.

Мармеладов отметил про себя это противопоставление «наших» и «ваших», высказанное с особым нажимом.

– На время ремонта я уступила барону свой экипаж. У меня мало друзей, знаете ли, но каждый из них мне очень дорог, – г-жа фон Диц встала и взяла юного князя за руку, тот сильно покраснел, – а они весьма добры со мной. В свою очередь Владимир любезно предоставил небольшое ландо в неограниченное пользование. Часто сопровождает в поездках и прогулках. Сейчас нас ждет ужин. Мы закончили сей смехотворный фарс?

– Ни в коей мере. Мне непонятна дальнейшая судьба кареты.

Апраксин надвинулся на сыщика, продолжая багроветь, но уже от едва сдерживаемого гнева.

– Немедленно прекратите! Ты собрался дворянам допрос учинять?! – орал он, путаясь в обращениях. – Да кем вы себя возомнили, чтобы мы терпели подобное издевательство? Поди прочь, ракалья!