Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 24)

– Ничего стоящего, но… Куда деваться… Заверни этих трех, – ворчливый палец продирижировал над тушками.

– Пожал’те-с! – длинноносый продавец сложил тетеревов в угодливо подставленную корзину. – По сорок копеек за фунт это будет…

– Чего?! – возмутился Мефистофель. – Да я осетра брал по тридцати пяти! Осетра! Рыбу наиблагороднейшую. А ты мне, супостат, заморышей! По сорок копеек?!

– Но свежайшие-с, – упорствовал «супостат». – Утром еще крыльями хлопали. Таких зажарить в вине – райский вкус, удовлетворит самого взыскательного гастронома!

– Там дроби навалом. Не ровен час, кому из господ попадется. Зуб сломает… Неохота возиться с тетерями твоими… За такие деньжищи! Не, выкладывай-ка их обратно, головотяп, – последнее сквозь зубы, рыжему услужнику. – Выкладывай, чего стоишь?!

– Пожалуй, по пяти копеек уступлю, – в голосе торгаша появились новые, задумчиво-просительные нотки. – Из уважения-с.

– Уважения?! – зарычал Гурий, распугивая мух и прохожих. – Ты, гнилая кочерыжка, толкаешь мне дохлых птиц по цене царь-рыбы, и смеешь еще заикаться об уважении?!

– Дык…

– Спрячь свой дык за кадык! Мое последнее слово: беру по тридцати копеек за фунт.

– По тридцати?! – ахнул носач. – Это за мясо?

– Мясо? Сплошные кости и перья. Хорошую цену даю. Соглашайся, прохвост.

Тот еще недолго поспорил, но вяло, без былой страсти. Ударили по рукам. Мармеладов догадался: и при таком раскладе продавец в убытке не останется. Дворецкий же сиял, пока его помощник снова перекладывал птиц в корзину. Причину хорошего настроения слуга объяснил, как только отошли подальше от прилавка.

– Ловко вы его срезали, Гурий Прокопыч! Талант. Талантище! И осетра тоже за полцены взяли…

– Ш-ш-ш, лядащий! Не вздумай про то на кухне вякнуть. Запорю розгами! – грозно насупил брови, но помимо обещания кнута, возник и пряник. – Держи-ка гривенник и помни: молчок!

Ай да Мефистофель. Авантюру затеял. Старой княгине соврет, что по полтиннику заплатил. Она покачает головой, – ah, combien tout devient plus cher![79] – да проверять рыночные цены не пойдет. Majordome[80] за год скопит таким обманом кругленькую сумму. А там, глядишь, новый кафтан себе справит, по моде теперешнего века.

Как литературный критик Мармеладов часто пропесочивал писателей, которые излишне увлекались фразами, типа «само провидение свело их в этот миг…» или «встреча была уготована судьбой…» Но, придется признать, дворецкий появился очень вовремя.

Сыщик достал из кармана брюк обширный клетчатый платок, промокнул губы и вытер жирные пальцы.

– Гурий Прокопыч! – воскликнул он с любезностью, но и не без язвительной нотки. – С каких пор дворецкие самолично по базарам ходят? Кухарка на что?

– А-а-а, господин Мармеладов, – ответил тот в схожей манере. – За это низкий поклон вашему другу, Димитрию Феодоровичу.

– Не вижу связи.

– О, связь эта мигом обнажится. Нынче ночью раненного героя уложили отсыпаться в левом крыле нашего особняка, – старый слуга произнес «нашего» с таким особым нажимом, будто и впрямь ставил себя наравне с хозяйкой. – Часа в три напала горячка, возжелал он пить. И как был – в бреду и в исподнем, – пошел искать кухню. Ввалился туда, заревел медведем, стал грозиться: «Придет Пиковый Туз и зарежет одного за другим!» Оченно напугал челядинцев. Все, кто спал на полу и на лавках – шарахнулись по углам. Кухарка с печи свалилась, ногу зашибла, еле ковыляет. А после вчерашнего приема в ларях шаром покати, к ужину подать нечего. Пришлось мне выбираться.

– А я за этой суетой позабыл справиться о митином здоровье, – посерьезнел голос, рассеялся насмешливый туман, а из него проступили тревога и беспокойство. – Лихорадка? И что же, совсем плох?

– Дохтур был. Порошков прописал. Компрессы. Питание горячее, да чтоб пожирнее. Вот, стараемся, – он обернулся и влепил затрещину рыжему, который осмелился поставить корзину на пыльную брусчатку. – Ты чего себе позволяешь, бесово месиво? Держи провизию на весу, не замарай!

– Передайте Мите, я вечером зайду его проведать. Не затруднитесь?

– Об чем речь… Правда, от лекарских снадобий он спит, а без них бредит. При нем постоянно дежурит один из слуг, хотя такого бузотера и трое с трудом удержат. Вы завтра приходите, авось полегче ему станет.

– А Ожаровский? Тоже оставался в доме Долгоруковых ночевать да лечиться?

– Нет. У графа порез неглубокий оказался. Перевязали руку, и один из гостей увез его в своем экипаже.

– Кто? – Мармеладов дернул за эту ниточку, ощущая, как она подрагивает и тянется к большому клубку, пока невидимому. – Не заметили?

– Господа вчера такой кавардак устроили: гвалт, сумятица, шум до небес. К тому же у нас, – вот, опять это слово и с тем же, хозяйским, апломбом, – были заняты устройством Димитрия Феодоровича. Я лично присматривал, не нужно ли чего, а на крыльцо вышел, гости уж разъехались.

Нитка лопалась и ускользала. Сыщик вцепился в оборванный конец и попытался связать с версией, которую недавно обдумывал.

– А припомните, Гурий Прокопыч, много ли господ ездит к вам на курляндских экипажах?

Дворецкий услышал это самое «к вам», также произнесенное с ударением, и приосанился.

– Об сию пору никто в таких не визитирует. В прошлом годе баронесса фон Диц часто приезжала в своей роскошной карете – золоченые фонари, бархатные шторы, инхрустации на дверках. Четверка вороных коней. Но по весне, сказывают, поломалась. С тех пор на рыдване катается.

Сломанная карета! Да еще и курляндская. Выходит, за нитку удалось вытянуть не клубок, а живую и трепыхающуюся рыбину. Надо срочно ее потрошить.

– Где живет госпожа фон Диц?

– На Полянке, домище в самом начале улицы. Мимо не пройдете. По вечерам она редко бывает, а днем, глядишь, застанете.

– Больше никто не ездил?

– Нет… А впрочем, было. Было, ваша правда! Не держал в уме, но вспомнилось. Однажды Лизавету Генриховну, – царствие ей небесное! – привозил дальний родственник. Вроде, тоже барон. Сам в наш дом не особо вхож, княгиня не одобряла евонного нахальства. Но фрейлину опекал… Вот у него карета была, с сине-белыми занавесками.

– Это не тот ли барон, что недавно сгорел в своем имении?

Дворецкому вопрос не понравился. Он задумался: а не сболтнул ли лишнего? Лед застыл в глазах еще до того, как прозвучали слова.

– Я человек маленький, – отрезал Гурий, выпрямляясь во весь свой огромный рост. – Мне об таких новостях не докладывают!

Мармеладов не настаивал. Против воли из человека правду не вытащишь. Тот рассердится, затаит обиду, а в этой истории враждебности уже предостаточно.

– И на том спасибо. Передайте Мите, я непременно проведаю его завтра.

Вежливо поклонился. В ответ удостоен был сухим кивком и невнятным ворчанием. Мефистофель выкрутил ухо лакею, протащил за собой пару шагов, а после – выместив злобу, – направился к бирже извозчиков. Рыжий мужичонка перехватил корзину поудобнее и засеменил следом. А куда деваться? Служба-с.

Сыщик проводил их взглядом до угла церкви Параскевы Пятницы, а как скрылись они, загляделся на окно храма. Черный квадрат на белой стене. Идеальное сочетание цветов и совершенная форма. Художники такое вряд ли будут рисовать, им завитушки да орнаменты подавай, но для логического ума милее картины нет. Глядя на четкие линии, проще разобраться с ворохом мыслей в голове, расставить по углам подозрительные фигуры и проследить связи между ними.

Доротея фон Диц была близка с покойным бароном по возрасту и происхождению. Остзейскую голубую кровь оба ценили превыше прочих – судя по тому, что потрудились пригнать экипажи аж из Митавы[81], за тысячу верст! Это обошлось в солидную сумму, в Москве такими деньгами купишь три кареты. Но чтобы с особой надменностью подчеркнуть свое превосходство, золота не жалеют. Непонятно, часто ли общались эти двое, но их знакомство сомнению не подвергается – хотя бы через Лизавету, которую баронесса, по собственному признанию на вчерашнем приеме, знала с младых лет.

Фрейлина и ее дядя – еще одна сторона квадрата. Связаны родственными узами. В наши черствые дни это почти ничего не значит, но добрый кусок наследства старого барона отошел именно к племяннице. Согласитесь, налицо признак душевного расположения.

Линия логических умозаключений протянулась от зарезанной барышни к Пиковому Тузу. Никто не станет отрицать общего интереса, пусть он проявился не в любви и привязанности, а напротив, в жутком конфликте. Убийцу с жертвой всегда что-то связывает, и полицейские следователи именно в этой связи ищут обычно «мотив преступления». Гнусную, как правило, тайну, разгадка которой решает все дело. Почему незнакомка в капюшоне расправилась с тремя девицами и пыталась умертвить польского графа? Ответ на этот вопрос, может статься, знает г-жа фон Диц. Уверенности в этом не было, но Мармеладов замкнул квадрат: прочертил мысленный пунктир от спесивой дворянки к чудовищу на мосту. Пусть даже они никогда не встречались, но одно общее у них есть. Пресловутый гвоздь.

Коготь, оброненный василиском.

XXI

Усадьба эта умудрялась и в самом центре Москвы выглядеть диковато-заброшенной. За высокой оградой, встопорщенной копьями, как древнее воинство, буйно разрослась бирючина. Годами не стриженная живая изгородь превратилась в сплошную стену, усеянную блестящими гроздьями волчьих ягод. Только дойдя до ворот удастся заглянуть во двор, пробежать взглядом по дорожке, мощенной круглым булыжником, споткнуться о мраморные ступеньки крыльца и завязнуть в зарослях плюща, которым увит фасад двухэтажного особняка. Сквозь зеленую вуаль проступают замысловатая лепнина и узкие окошки. Беглый осмотр поможет обнаружить фонтан слева от входа, ныне заброшенный, и каменного медведя у цветочной клумбы. Зверь с позолоченным топором на плече – точная копия фамильного герба князей Прозоровских, прежних владельцев хором. Над парадной дверью каждый сможет прочесть надпись: Qui sine peccato est[82]… Хотя, вы правы, не каждый, а лишь человек культурный, не чуждый латыни. Но и ему не позволят долго глазеть через решетку: дюжий привратник отгоняет непрошеных гостей.