Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 22)

Мармеладов зашагал дальше, мимо широкого пустыря, где продавали пролетки, коляски, дрожки и прочие «гитары». Можно было пройти наискосок, выгадав пять лишних минут, но снующие взад-вперед колеса замесили грязь и без особой надобности в каретный ряд соваться не хотелось.

– Па-а-а-аберегись!

Пожилой извозчик, легко угадываемый по кнуту за поясом, и двое сыновей, – а может и подмастерьев, – толкали купленный калибер. Мальчонка лет семи от роду ждал их снаружи, придерживая за узду каурую, с проседью, лошадь. Запрячь ее могли сразу, но вытягивать возок из чавкающей жижи старушке тяжело. Пожалели скотинку, не ровен час, падет от натуги.

Над площадью раздавался «БУХ-БАМ» кузнечной балды и «цуп-цанг» маленьких, но сноровистых молоточков. Близость кузницы угадывалась и без этой разноголосицы, по особому запаху, от которого на языке возникает железный привкус, словно монету лизнул. На подходе к первой мастерской сыщика обдала волна нестерпимого жара, вырвавшаяся из распахнутых настежь дверей. Он снял сюртук, забросил на плечо, а свободной рукой расстегнул пару пуговиц на сорочке. Лишь после этого переступил порог.

Половину тесной кузницы занимал горн, сложенный из кирпича – окрашенного в черный цвет, а может насквозь прокопченного. К нему крепились кожаные меха, которые раздувал худенький подросток. Мальчонка раскачивался в такт «дыханию» и постоянно ударялся бедром об угол верстака с инструментами. Чуть поодаль стояли бочка с водой и двурогая наковальня. Большие, как и положено бочкам да наковальням. Но они казались мелкими и неказистыми, рядом с взъерошенным великаном. Кузнец был раздет по пояс, а тяжеленным молотом помахивал, словно франт на променаде – тросточкой.

– Афонька! – взревел он, выхватывая щипцами железяку из огня. – Мигом неси!

Помощник бросил меха, схватил два ведерка и побежал к колодцу. Споткнулся по дороге, поймав спиной сердитое «у, бестолочь», но совсем не расстроился. Лучше упасть пустым, чем грохнуться на обратном пути, разливая заветную добычу. Тогда не миновать затрещины, а рука у дядьки Кондрата тяжелая. Поднялся и вприпрыжку помчался дальше. Надо успеть обернуться с холодной водой, пока мастер терзает раскаленную заготовку.

Мармеладов застыл у входа, не решаясь задать вопрос в столь горячий момент. Засмотрелся, как бесформенный кусок железа постепенно вытягивается в длинный штырь о четырех гранях. Еще несколько точных ударов и на конце появилось острие, навроде ивового листа. Чуть сильнее расплющить – вот тебе и пиковый туз. Чур-чур! Везде мерещится зловещий символ. Кузнец выудил из темного угла доску с подпалинами и двумя неровными рядами гвоздей. Зацепил прут и стал закручивать противосолонь. Железо пошло волной, терпеливо замирая в нужном положении. Великан уже открыл рот, чтобы гаркнуть пару бранных слов о нерадивом подмастерье, но тот мухой влетел в кузницу и опрокинул в бочку оба ведра. Недовольство выразилось лишь в шипении остывающего металла.

– Прости, дядько, – шмыгнул носом пацаненок. – Я старался. Я эта… Со всех ног…

– Ладно, будя, – огромная ладонь пригладила непослушные вихры на маленькой голове. – Успел же, бесеняка. Ты сбегай-ка еще натаскай. А мы пока обсудим, – Кондрат кивнул сыщику. – Чего прикажете, барин? Ограду аль решетку на камин?

– А этот витой стержень, – Мармеладов указал на торчащий из воды ивовый листик, – для которой сотворен?

Кузнец горделиво приосанился, вытащил прут наполовину, обтер засаленным лоскутком, да и утопил обратно.

– Это на окна церкви Николая Угодника. Но я кую не только волнистые. Прикажете, крещатые сделаю, чтоб вор снаружи руку просунуть не смог. А можем и поуютнее, из колец сплести или чешуйками рыбными…

– И часто такие заказывают?

– Почитай, кажный день. Купцы, богатеи. Надысь три десятка окон в дворянской усадьбе закрывали. У графа… Вот-те на, а как звать его и не помню! Улыбаетесь моей забывчивости, барин?

– Нет, я в другом сатиру вижу. Редко кто в нашей империи сегодня честным трудом богатеет. Либо деньги казенные ворует, либо объегоривает простофиль, а то, бывает, и работяг на заводе голодом морит, чтоб копейку выгадать. В сибирские остроги их за такие проказы, но поди тронь – дадут откупного и взятки гладки. А ради сохранения своих капиталов, эти ловкачи вынуждены ставить заслонки на окна, и живут, словно в тюремной камере. Глядя на небо сквозь толстые железные прутья. А мне такого и даром не надо.

– Верно, барин, верно. Токмо ежели не за решеткой, зачем тогда пожаловали?

– У меня вопрос особый. Хочу разузнать про эту штучку.

В ручище дядьки Кондрата зловещий гвоздь не выглядел грозным оружием – так, чепушинка.

– Это троетес. Значится, пробивает три толстых доски зараз, отсель и название. Ковали его пять лет уж как, – он проверил заскорузлым ногтем остроту заточки. – Вострили недавно, об неровный камень.

– И что же, любой кузнец сумеет аккурат такой сковать?

– Не кажный возьмется. Возни много, закаливать придется дважды, а товар не ходовой. Я лучше за это время десяток ангельских крыльев на церковной решетке откую. Но кузниц на Болоте много, в них и гвоздильщики сыщутся. Можа чем пособят. А ты, малец, не стой бездельником! Натаскал воды, таперича на огонь дуй. Работа сама себя не выправит!

Кузнец умылся из бочки, в которой студил прутья и подбросил в горнило угля. В движениях его не было ничего демонстративного, не сквозил вызывающий намек, но Мармеладов понял: разговор окончен. Человеку надо работать, детей кормить, в том числе и нерадивого племянника Афанасия, а тары-бары на пустом месте разводить некогда.

XIX

С другими мастерами не везло. Сунулся к одному – черкесу со сросшимися бровями, – тот жестами показал: по-русски не понимаю. Может, прикинулся, чтобы не отвлекаться на досужего незнакомца. Второй – седой старик, – флегматично выбивал насечки на жиковине[70]. На вопросы посетителя головы не поднял, вероятно, давно уж оглох от постоянного железного звона. Третий – широкоплечий башкирец, – гнул дверные ручки из тонких медных полосок. Он удостоил гвоздь беглым взглядом и сплюнул на земляной пол.

– Спроси Тимофея-Подковщика, да? Он у нас зур осьта… Э-э-э, большой специялист, да?

Давно подмечено: если ищешь табакерку среди вещей в гардеробе, то она найдется в самом последнем кармане. Это удивительное по своей подлости явление никто объяснить не может. Мармеладов обошел ровным счетом двадцать три кузницы, – и лишь в самом конце ему указали на молодого крепыша в кожаном фартухе. Бороды юноша не носил, оттого смотрелся скорее шустрым подай-принеси, чем опытным ковалем.

– Слышь, парень, а старшой выйдет? – пожилой извозчик, тот самый, уже встреченный сыщиком, тоже забеспокоился.

– Дык я и есть старшой! – хохотнул Тимофей, широко открывая щербатый рот. – Не боись, я в кузне вырос. Отец повесил люльку поближе к мехам, чтобы огонь раздувать да меня, заодно, укачивать. С малолетства ремеслу учил. В прошлом годе преставился, семейное дело мне перешло.

Приговаривает, а сам уже лошадку к станку ведет.

– Хромает давно?

Старик пожевал губы, все еще недоверчиво.

– Почитай, недели две. Вишь, припадает на заднюю? Ковыляет, на рысь не идет. Я разумею, уж отбегалась. Пора на покой.

– На покой али на убой?

– Ах, басалай[71]! Да мы с ней… Без малого пятнадцать лет… В любую погоду! Купил новенький калибер, его тягать полегче, чем наши прежние дрожки. А ты, охальник, брешешь: на убой! – кучер задохнулся от возмущения и схватился за кнутовище. – Развязывай ремни! К другому кузнецу пойду!

Подковщика не смутила гневная отповедь.

– Тише, борода. Тише. Кобыленка от твоих воплей тревожится. Уж и ноздри раздула. Ништо, я словечко волшебное знаю, от которого смирно встают, – он шепнул в мохнатое ухо, каурка перестала взбрыкивать. – Итак, душа-человек, животина тебе дорога?

– Ну, дорога…

– Возок ей полегче купил?

– Ну, купил…

– Пошто тогда денег на подковы жалеешь?!

Седобородый опешил и выпучил глаза.

– Ч-че-е-егой?!

– Тогой! Сам погляди, – Тимофей присел, вывернул ногу лошади, нежно, та даже не фыркнула, и зажал между своих коленей. – Вишь, эта железка стоптанная, гнутая, не один раз уже слетала. Ухналь[72] кривой, он в копыте вбок и загнулся. Из-за этого внутрех гниль пошла. Отсель хромота. Пожадничал! А со свежей подковой забегает твоя каурка, как озорная двухлетка.

Извозчик помолчал секунду, соображая, и вдруг обрушился с матюгами на какого-то Микитку. Ругался долго и смачно. У московских возниц прежде считалось особым шиком проехать всю Тверскую от Благородного пансиона[73] до Триумфальной площади, выкрикивая бранные слова и ни разу не повторяясь. Хотя дворянский институт уже давно закрыли и арку перенесли на другое место, привычка витиевато материться осталась.

Вскоре из общего тумана стали выступать подробности.

– Месяц назад скрючило спину, ажно работать мочи нет. Тут подкова отваливаться начала. Я и попросил знакомца Микитку, свести до кузнеца. Денег дал. А этот, – чтоб его в аду на вертеле жарили! – пропил, поди.

Мастер одобрительно цокал языком от самых забористых словечек, а руки его непрестанно двигались. Ухватили из кармашка на фартухе дикого вида щипцы с рукоятками, изогнутыми в разные стороны. Сковырнули старую подкову. Выскребли копыто тонким ножом. Прошлись рашпилем, выравнивая поверхность. Приладили новую, блестящую. Дотянулись к молотку…