Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 18)
– А кто вам сказал, что они убиты? – насторожился Мармеладов.
– Да вы же и сказали.
– Отнюдь! Я употребил другое слово: «почившие».
– Может быть, кто-то из гостей обмолвился.
– Не сообщали гостям.
– Или отголосок чужих бесед ветром принесло. Слухом, знаете ли, Москва полнится.
Он оставался спокойным, глаза подобны озеру в тихую погоду, никакая рябь не проскользнет. Лениво растягивал слова, но акцента не чувствовалось.
– Так хорошо ли вы были знакомы?
– Мы выезжали с Варварой на прогулки, с Лизаветой в театры, а с Марией посещали… Ах, да, были на выставке художника Верещагина. Видели вы эту пугающую гору черепов? Словом, много времени проводили вместе. Но это не возбраняется.
– Не о том, все не о том! Любили вы кого-то из них? Ненавидели? Может быть, ревновали? – Мармеладов бросал слова-камешки в озеро, а сам смотрел, не пойдут ли круги.
Поляк невозмутимо зевнул.
– Любовь, ненависть… Архаичные понятия, – ответил он скучным голосом. – Эти несуразицы давно вымерли, как тот громадный ящер, раскопанный в Оксфорде… Динозаврий, кажется. Ушедшая эпоха. Мы живем в более цивилизованном обществе и можем позволить себе отношения, основанные на приязни разумов, а не чувств. Согласитесь, господа, нет ничего переменчивей чувств, а разум – величина постоянная. Держите близких людей в голове, а не в сердце, мой вам совет. Когда союз двух людей логичен, в нем не случится досадных разочарований, не будет горечи и боли измен…
– Как вовремя вы заговорили о боли! – воскликнул сыщик. – Я примеривался, как удобнее спросить и тут вы сами – шмяк, прямо в яблочко. Что, граф, могли бы вы сделать своим подругам больно? Желали этого?
Гляди-ка, зацепил! На щеках Ожаровского зарделись румянцы, а зрачки расширились.
– Истинное наслаждение невозможно без того, чтобы причинить боль приятному тебе человеку, – процедил он. – Хотя если все происходит по обоюдному согласию, то не понимаю, зачем про это знать полицейским ищейкам?
– О, нет, я не из сыскной конторы. К делу об убийстве ваших подруг имею касательство только из любопытства, а по роду занятий литературный критик, – пояснил Мармеладов. – Оттого немного знаком с философскими взглядами одного французского маркиза… Также мне известна эмблема, которую его поклонники носят на виду, чтобы узнавать друг друга – две сплетенные розы, пронзающие друг друга шипами. У вас, граф, такая выбита на крышке карманных часов.
Поляк вздрогнул. От былой скуки в нем не осталось и следа, а голос стал мягким и вкрадчивым.
– Признаюсь, вы меня крайне удивили. Редко встретишь в этой замшелой стране столь просвещенного и проницательного господина. Многие из тех, кто посещает наши особые маскарады, поначалу впадают в крайнюю степень смущения, либо испытывают тошноту. Вы же, уверен, получите непередаваемое удовольствие!
– И что на маскарадах творили со столь приятными вам фрейлинами?
– Плети и розги, зажимы и тиски, связанные руки. Эта троица обожала эксперименты, а пуще всех Лизавета. Она испытывала нечеловеческий восторг, от капель обжигающего свечного воска, растекающихся по ее голой спине. Особенно если за этим действом наблюдали незнакомцы…
Митя не выдержал.
– Господа, наверное, я слишком пьян. Хотя на ногах стою крепко, но речи ваши не понимаю. Неужели может быть, чтобы барышне нравилось, когда ей делают больно?! Положим, в бане, веником березовым отхлестать, куда ни шло, но чтобы… Это ни в какие рамки…
– Вот! Рамки. Вам никогда не хотелось выйти за них? Недавно моряк рассказывал о добродетели папуасов. У них принято подкладывать жену в постель приезжего гостя. Это почетно и никого не покоробит. Разве только если бабища отвратная. А если красивая, то любой пуританин и моралист, вроде вас, тут же воспользуется. Оправдает себя – это не грех, это чтобы доброго хозяина не обидеть.
– Эк вы хватили… С дикарями нас равнять! – обиделся почтмейстер. – В российском обществе мораль куда выше, духовные скрепы прочнее, и свет чаще торжествует над мракобесием.
– Вас с детства обманывали про то, что у морали две стороны: свет и тьма. Правда куда забавнее. В любом противостоянии сталкиваются тьма и тьма, но, поди же ты, обе стороны объявляют светом именно себя.
– Назовитесь светом, заставьте окружающих поверить в чистоту своих намерений. Содержите репутацию в чистоте и блеске. Творите темные дела под маской святого и в белоснежных одеяниях. Но себя не обманете, – Мармеладов покачал головой. – Самому-то изнутри виднее. Пусть даже совесть не заест, мы уже достаточно взрослые люди, чтобы понимать – ее власть над нами слегка преувеличена, но разум возмутится: врешь, сукин сын! От разума злодеяния свои не укроешь.
– Разум – отшельник в пещере, – Ожаровский постучал себя по лбу кончиком пальца. – О происходящем снаружи ему докладывают чувства. Те еще обманщики. Вы видите, человек извивается от боли. А вдруг это от наслаждения, но ваш глаз несовершенен, чтобы разглядеть разницу? Вы слышите стон и полагаете страдания, между тем более чуткое ухо различит нотки восторга и удовольствия. Люди, не доверяющие чувствам…
– Как вы, граф?
– Именно! Те, чей разум способен выйти из своей пещеры и, попирая мораль, заставить всю империю жить по жестким правилам. Русские люди охотно страдают – замечали такое? – и в страданиях находят утешение. Мы воспользуемся этой склонностью. Народ-страдалец – отменная изнанка для владык, которые любят причинять боль.
– Вы неправильно поняли, граф. Русские люди сносят обиды и тычки вовсе не потому, что нравится страдать. У нас особое терпение, но это до поры. Если надавить слишком сильно, то любой народ сломается или по горло в землю уйдет, а наш разогнется, словно пружина, да и отбросит того, кто давить пытался. Спросите Мамая или Наполеона. Подтвердят.
Граф засмеялся, и тут пробили часы.
– Прошу меня извинить, вынужден откланяться. Но такой замечательный диалог непременно нужно продолжить. Вы, господин Мармеладов, заезжайте в любое время, обсудим литературные достоинства «Жюстины» или «Жюльетты». И друга своего, дремучего, непременно привозите!
Ожаровский шутливо ударил Митю по плечу белыми перчатками, которые сжимал в руке и направился к парадной лестнице. По пути свернул к столу, на котором княжна Долгорукова оставила несошедшийся пасьянс, и выбрал одну карту. Спрятал в манжете правого рукава, после чего не оглядываясь, вышел из комнаты.
– Спорю на любой заклад, что знаю, какая у него карта! – прошептал Митя, подбегая к столу раньше приятеля.
В самой середине пасьянса не хватало пикового туза.
XIV
Они следили за польским графом с некоторого расстояния. Ожаровский шел по улице не таясь, лишь сворачивая к Нескучному саду воровато обернулся, но погони не приметил.
Мармеладов придержал почтмейстера за локоть.
– Сразу не пойдем. Есть такая хитрость, которую часто в авантюрных романах описывают: герой останавливается в тени дерева и проверяет, не побежит ли кто за ним. А Ожаровский начитанный малый. Переждем малость.
– Уйдет! – забеспокоился Митя.
– Нет, запах его лавандовой воды за версту учуять можно. Поведу тебя по следу, как настоящая ищейка.
– Уколол он тебя этим сравнением, заметно уколол. Но изобличил ли ты в нем приметы убийцы?
– Нет. Граф может убить, но по чистой случайности – замучает приятного ему человека до смерти. В жестокий раж войдет, не сможет остановиться. А чтоб хладнокровно зарезать… Нет, Ожаровского слишком захватывает другая идея, которую ему навязал маркиз де Сад.
– Как? Де Сад? Может быть, оттого убийца и выбирает сад? Нескучный-то… Вздор! Ты лучше вот чего объясни: отец мой тот еще был сластолюбец, охочий до женщин. Болезненные страсти, роковые, но при этом он был просто жадный и ненасытный старик. А у этих даже желания… Не знаю… Извращенные, что ли?
– Сама идея у маркиза извращенная: лишь отринув мораль и наплевав на закон, дозволив себе запретные утехи, – немыслимые, тошнотворные, – можно достичь истинной и абсолютной свободы. Бред! – Мармеладов горько ухмыльнулся. – Эти самые утехи у людей вызывают зависимость, привыкают к ним, как к водке, табаку или морфию. Чуть захочешь отойти, тут и понимаешь, нет никакой свободы. С этой карусели уже не соскочишь.
– Свечи… Плетки… И чтоб незнакомые люди любовались… Не понимаю! – Митя утер лицо с брезгливостью, будто с разбегу влетел в липкую паутину. – А может он убил из ревности? Ведь фрейлины на этих извращенских приемах с другими зрителями… Engages dans la debauche![65]
– Ох, Митя, до чего ты наивный человек! Ожаровский способен взревновать только если фрейлина уведет у него кавалера. Неужели ты не понял? Он неспроста ходит в зеленом фраке, в Европе это новейшая мода среди любителей крепких мужских объятий и поцелуев. Об этом недавно была статья ирландского поэта, мистера Уайльда, я переводил ее для бульварного листка. Он предложил новую эстетическую концепцию…
Достойный почтмейстер, в который раз за вечер, помянул нечистого, и стал плеваться с такой яростью, словно паук с той самой липкой паутины угодил к нему прямо в рот.
– Позже докончу, – кивнул Мармеладов. – Продолжим охоту. В конце концов, граф хоть и не убийца, но может оказаться сообщником. Не зря же пикового туза уволок!
Крадучись проникли они в темный сад. Взошла луна, хоть и не самый яркий фонарь, а все же свет. Аромат лавандовой воды ощущался в воздухе довольно ясно и вел к заросшей плющом беседке. Оттуда доносились еле слышные голоса – слов не разобрать, но нетрудно догадаться: ссора в самом разгаре.