Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 20)

– То еда. Книгами разве ж отравишься?

– Бывают такие сочинения, которые отравляют людей на целые поколения вперед, – Мармеладов вспомнил давешнего польского графа и его литературно-философские пристрастия.

– Тебе виднее. Грамотный! А я даже заметку про убивца прочесть не могу. Скажи, верно ли торговки судачат, что аспид бабенок режет, а мужиков не трогает?

– Так об этом пишут в газетах.

– А газеты всегда правы, – она завязала узелок и откусила нитку. – Значит, надобно дома сидеть.

– Тебе чего взаперти прятаться? – пожал плечами Мармеладов. – Нелюдь преследует исключительно благородных барышень. Доказанный факт.

– Нешто по мне издалека заметно, благородная али нет? – обида проступила пунцовыми пятнами на щеках. – Я на прогулку одеваю самое дивное платье. Платок повязываю красный. Меня, чтоб ты знал, и господа замечают. Один давеча подарил кулек с цукатами. Вкуснючими. Две недели их по мелкому кусочку жевала, растягивала удовольствие… А ежели дворянки с перепугу в своих хоромах запрутся, на кого охотиться убивцу? За нас примется, – она встряхнула сюртук. – Что это у тебя там?

Похлопала по карманам и достала большой гвоздь.

– Острый! Не порежься, – предупредил сыщик.

Гвоздь этот он подобрал на мосту. Осмотрел при свете фонаря: железный штырь расплющен на конце и заточен, как бритва. Судя по бурым пятнам, девица в капюшоне резала фрейлин именно этим оружием. Вот улика, которая поможет освободить безвинно арестованного моряка. Мармеладов вспомнил, как пытался найти следователя посреди ночи, но не преуспел в этом. Еще он собирался справиться о здоровье Мити, однако в своей хмурой задумчивости, позабыл вернуться в долгоруковский дом. Столько срочных дел на утро оставил!

Он выхватил сюртук из рук служанки и запихнул в рот остатки кулебяки.

– Куда сорвался, шалый? – всполошилась Серафима. – Ну-тка я тебе добавки принесу, кипяточку свежего.

– Нет времени. Вдругорядь почаевничаем!

XVII

Хлопов выскочил из-за массивного дубового стола, за которым он казался еще более низкого роста, схватился за сердце и заметался по кабинету.

– Была в ваших руках. Убийца фрейлин? Девица с гвоздем? То, что вы поведали, в голове не укладывается. Может статься, эта история вам померещилась?

Мармеладов покачал головой и бросил заточку на стол, заваленный бумагами.

– Получите, ваше благородие. Вполне осязаемое доказательство. Допросите Ожаровского и сумеете выяснить имя и адрес убийцы. Они явно знакомы или состояли в переписке, раз место встречи назначили.

– Тоже выдумаете. Граф ранен, истекает кровью, а я полезу с вопросами и уточнениями. Да меня на порог не пустят. Поправится его светлость, тогда и попросим – вежливо, с надлежащим почтением, – пролить свет на некоторые аспекты…

– Будете сидеть, сложа руки, пока этот… благородный муж… не залижет раны?

Следователь пожевал губу, вспоминая распоряжение столичного начальства разыскать убийцу поскорее. Хм-м… Легко им приказывать. В таком запутанном деле и сам г-н N, пожалуй, потерпит фиаско.

– Жаль, вы лица извергини не разглядели! А имеются ли у вас, мил'стивый гос'дарь, версии – кто она?

– Я ночью размышлял и так, и эдак, – пожал плечами Мармеладов, – но никаких разгадок не обнаружил. Изложу фантастическое предположение. Накануне в редакции «Московских ведомостей» столкнулся с молодой нигилисткой, Лукерьей Меркульевой. Фигурой она весьма схожа с Пиковым Тузом и удивительно много знает о происшествиях в Нескучном саду. Более того, вчера выразила готовность убивать фрейлин и иных праздно живущих белоручек, мешающим остальным женщинам бороться за равные права с мужчинами. Это сорвалось с языка в запальчивости, однако…

– … однако дыма без огня не бывает, – докончил за него Хлопов. – И вы говорите, идейная? От идейных самых неприятностей и жди… А я вчера, прикрывшись ливреей, наблюдал не менее занимательный спор. В самый разгар бала приехал полковник Ковнич с супругой.

– Что-то не припомню его супруги среди гостей.

– В том и коллизия! Разругались на крыльце. Вдрызг! Жена требовала немедленно ехать домой. Он говорит: «Пойдем, дуреха, нехорошо убегать от самых дверей!» Она уперлась: «Нет! Расфуфыренные стервы будут вешаться тебе на шею. Мне этого безобразия больше не нужно. Хватило прошлого раза!» Смекаете? А в прошлый раз собирались аккурат в день первого убийства. Ковнич возражает: «Но те уж не подойдут, ты постаралась…» А супруга в ответ: «Ты меня знаешь, Павлуша. Размениваться на скандалы не стану, навек отважу потаскух в золоченых корсетах!» Муж голос насуровил: «Анна Леонтьевна! Вы свою вспыльчивость погасите, не доведет до добра!» Она развернулась на каблуках и убежала – то ли в гневе, то ли в слезах. Я сперва внимания не обратил, но ревность… Ревность – мотив чрезвычайно сильный, мил’стивый гос’дарь! Расспросил слуг про эту даму. Волос у нее светлый, а душа куда чернее. На прошлом балу оттащила Варвару от своего мужа на лестницу и влепила пару затрещин. Купеческая дочь, воспитание неглубокое. Шипела: «Попробуй, паскудница, подойди к нему ещежды… Со свету сживу!» В ту ночь фрейлину и зарезали.

– А остальных за что?

– Может и они с Ковничем флиртовали.

– Предположим. Но Ожаровский?

– Не знаю. Может, свидетеля лишнего изводила. Граф что-то знал… И знает. И поделится с нами. Со временем, – Хлопов черкнул на бумаге короткую ремарку, для памяти. – Но прежде я вытрясу правду из этой ревнивицы.

– Вы допросите ее, – предложил критик, – а я проверю Лушу… Лукерью Дмитриевну.

– Тут опытный дознаватель нужен. Как вы беседу поведете? Бездарно. Но ежели убийца все же она, а Ковничиха попросту глупая баба? Спугнете газетчицу, ищи-свищи по закоулкам империи! Нет, мил'стивый гос'дарь, здесь требуется опыт особого рода. Помогли следствию – спасибо, от чистого сердца. Дальше мы уж сами.

Мармеладов не обиделся или не показал виду, что его задели слова титулярного советника. Потянулся, взял со стола гвоздь.

– Тогда я проверю другую ниточку. Почему барышня в капюшоне выбрала такое странное оружие? Я нюхом чую, это коготь василиска и он приведет к Пиковому Тузу.

– Нюхом… Может, гвоздь на мосту три дня валялся. Попался под ноги, а вы уверовали, что его убийца обронила. Но видели вы подобное? Слышали звон? Какие будут ваши доказательства, кроме мифического чутья?

– Кровь на заточке.

– Ть-ху! Кровь… Может кучер проезжавший порезал палец. Или то вообще краска. Маляр ковырялся железкой, размешивал, да и выбросил за ненадобностью. Угодно вам время тратить впустую – пожалуйста. Никто не запретит.

Помолчали. Сыщик смотрел в окно, а Хлопов – на шкаф с картотекой.

– Ах да, – спохватился Мармеладов. – Ночная катавасия с покушением на поляка, погоней и бегством, доказывает, что моряк напрасно томится в арестантской.

– Определенно.

Заглянул письмоводитель, с бумагами. Одну из них, самую верхнюю, Мармеладов разглядел хорошо, хотя и не имел привычки читать чужую корреспонденцию. Это был приказ «об освобождении из-под стражи лейтенанта Андрея Закревского, именуемого также Андреевым».

– Интересно… Стало быть, еще задолго до моего прихода вы вознамерились отпустить подозреваемого?

Хлопов поставил последнюю закорючку, промокнул подпись и рыкнул на канцелярского клерка. Тот испарился в мгновение ока.

– Сегодня утром заезжал ко мне граф Проскурьин, будущий тесть бравого путешественника. Причем не сюда заезжал, а на домашний адрес, да-с. Любезно сообщил мне о досадном промахе. Представьте себе, перстень с той самой колючей розой ветров, которую я посчитал орудием убийства – это подарок его сиятельства. Собственноручно вручил лейтенанту вчера утром. Орет он, значит, на меня… Э-э-э, в смысле, общаемся мы, – смутился титулярный советник, – а я только с кровати встал. Сразу сюда, бумаги писать. Позавтракать не успел! Г-н Мармеладов, не составите ли мне компанию? Знаю прекрасный ресторан…

– Нет-нет, увольте. Спешу!

– Как зна-а-аете, – обиженно протянул Хлопов. – Как зна-а-аете…

XVIII

Ленивку не зря называют самой короткой из московских улиц. Домов чуточка: по левой стороне три, а справа и вовсе полтора – особняк с флигелем. Купец и мануфактур-советник Хлудов посулил подарить его дочери, которая первой замуж соберется. А у Герасима Иваныча их четверо, ежели за каждой домишко в приданое отдавать, недолго по миру пойти. Мармеладов проскочил улочку в двести шагов. Начал обгонять двух солидных мужчин, взошедших на Всехсвятский мост, но прислушался к их беседе и невольно замедлил шаг.

– …доктор Эрисман проехал по губернии, – излагал высокий господин в котелке и с тростью, – и выяснил, чем люди болеют…

– Эрисман? – переспросил его собеседник, толстяк в шляпе, напоминающей широкий блин, на который сверху положили стопку оладий. – Немец?

– Из Швейцарии приехал.

– Эти, вроде, науку разбирают. А немчуре доверия нету!

От столь категоричного выпада Котелок сбился, вздохнул и продолжил.

– Доктор составил подробный доклад. Утверждает, что все хвори происходят от малюсеньких бактерий. А любая зараза в первую голову поражает тех, кто живет в нищите, плохо питается, редко моется и не ходит в баню.

– Чепуха, – хмыкнул Блин. – Он точно не немец? Наши-то лекари знают: болезней только три – почечуй, лихоманка и нутряная грызь, – а происходят оне от миазмов, сиречь от вони. Надо чистить отхожие ямы в срок и гонять прислугу, чтоб чаще намывали полы в доме. Этот Эрисман того гляди, и нас заставит ежедневно мыться.