Стасс Бабицкий – Окаянный дом (страница 18)
Шпигунов захлопнул книжицу. Старый следователь одобрительно крякнул и потянулся к графину с анисовкой. Потом со вздохом отдернул руку. Нельзя-с… Служба-с…
— Подождать — это в подобных историях самое правильное! — он наколол на вилку пельмень с осетриной. — Обиделась барышня, сбежала… Поостынет и вернётся.
— Вы уверены, что она ушла из дома по собственной воле? — спросил Мармеладов.
— Это очевидный факт, — заносчиво произнес Фёдор. — В спальне не обнаружено следов борьбы. Там вообще ничего не обнаружено. Беглянка забрала черепаховый гребень, помаду, духи, шесть платьев и почти все драгоценности из шкатулки. Собиралась без спешки…
— Почем вы знаете?! — воскликнул Игумнов.
— Об этом свидетельствуют улики. Неоспоримо свидетельствуют! Госпожа Кондратьева забрала все, что ей требовалось, а после этого заперла шкапы на ключ. Если бы она торопилась, то оставила бы дверцы распахнутыми. Ergo она приняла осознанное решение покинуть сей дом. Глупо это оспаривать.
Купец покачал головой.
— Называйте меня глупцом, а только я уверен, что с этим исчезновением что-то не чисто. Разве оставила бы девонька моя прекрасная, свои любимые платья?
— А она оставила? — уточнил Мармеладов.
— Да. Все три — золотое, зеленое и белое.
— Она их попросту забыла, а вы из того целую теорию выводите, — фыркнул Шпигунов.
— Забыла? Возможно ли забыть моменты счастья? В золотом она пела у фисгармонии, когда мы познакомились. В зеленом танцевала со мной на балу. А в белом…
Игумнов помолчал, глядя в пол, но потом все же вымолвил:
— В белом она в первый раз пришла в нашу спальню.
— Выходит, эти платья напоминали бы ей о вас, — старик снова покосился на анисовку, вздохнул и придвинул к себе стакан с чаем. — А теперь предположим, что она сбежала из этого дома, потому что ей было противно вас видеть после гнусной сцены ревности. Взяла бы она с собой эти платья, Николай Васильевич?
— Нет, — хмуро выдавил тот. — Но я все равно не верю.
— Не хотите верить. Понимаю. Понимаю прекрасно! Эта ситуация весьма сильно уязвляет ваше самолюбие. Вам проще поверить, что кто-то увёл барышню против воли. При таком раскладе у вас на душе спокойнее будет?
— Да какое же тут спокойствие, ежели Маришку похитили?! — воскликнул купец. — Думайте, что говорите!
После этих слов в столовой сгустилась тишина. Пауза постепенно наполнялась раздражением, ещё мгновение — и хлынет через край. Но тут из ниоткуда возник гортанный голос:
— Деньжат-то добавьте!
Все вздрогнули. Да и как не вздрогнуть — столовая на втором этаже, как-то совсем не ожидаешь, что в окно снаружи всунется незнакомый юноша в синей ситцевой рубахе.
— Те, что допрежь давали, кончились ужо. А скоро привезут вензеля эмалевые, чтобы над окнами вешать.
Он выделял букву «о», круглую и гладкую, словно камни на волжских перекатах.
— Тьфу, напугал! — Игумнов и вправду сплюнул, расторопный слуга тут же бросился вытирать пол. — Бориска, сколько раз я тебе велел: брось эту свою манеру! Ведь что он делает, господа? Влезает по приставной лестнице и появляется как бес из табакерки.
Купец погрозил пальцем и пустился в объяснения:
— Это мой новый зодчий. Видите ли, тот архитектор, что строил дом, в прошлом годе скончался от тифа. Брат его закончил отделку фасада, за который аванс заранее уплочен был. Дальше мы не сошлись. Слишком уж он жадничал. А я считаю так: остальные стены смотрят на двор да в проулок, неужто они по той же цене должны идтить? Да ни в жизнь! Вот Бориска со мной согласен. Сам лепнину делает для дворовой отделки и не дерёт втридорога. Сколько нужно в этот раз?
— Тридцать два рубля.
Игумнов отслюнил несколько пятирублёвок и протянул юноше.
— Сдачу возверну, — пообещал тот и торопливо спустился во двор.
— И ведь обязательно вернёт, — задумчиво проговорил купец. — Настоящий бессребреник. Таких в наши дни редко встретишь.
Старый следователь картинно закашлял, прерывая Игумнова:
— А знаете ли вы, дорогой Николай Васильевич, что сообщают по этому вопросу ваши соседи? Семеро разных свидетелей, независимо друг от друга, показали, что прежний ваш архитектор умер не от хворобы. Он застрелился, потому как вы ему мильён посулили, но не выплатили.
— Да откуда же они это взяли? Пустомели! Я того зодчего, как занедужил, в собственной спальне устроил. Лучших дохтуров к нему вызывал. А после уж за свои деньги и похоронил. Что касается обещанного мною вознаграждения, так я даже переплатил триста тысяч сверху. И все, до последнего гроша, отдал семье покойного. Об том расписки имеются. Желаете удостовериться?!
— Это все несущественно, — процедил Шпигунов. — Давайте вернёмся к расследованию.
— Так и вернитесь! Я все жду, когда вы всерьез займетесь этим делом, вместо того, чтобы точить лясы с соседями, рассылать телеграммы и убеждать меня в том, что я глупец. Вы ведь не разделяете подозрений этих скудоумцев, господин Мармеладов?
— Я пока не готов составить окончательное мнение. Мало фактов.
— Мало? Так вот вам ещё один: Маришка оставила свою любимую брошь.
— Золотую? — встрепенулся сыщик.
— Как раз-таки все золотые безделушки из шкатулки исчезли. Изумруды, рубины — все самое ценное. Хотя эти побрякушки — мои подарки, и тоже будут ей обо мне напоминать.
— Так то ж золото, — хмыкнул Нечипоренко. — Оно не пахнет.
Купец отмахнулся, даже не дослушав. Он обращался только к Мармеладову — единственному человеку в этой комнате, которому пока еще верил.
— А брошку серебряную бросила на дне шкатулки. Но это было самое дорогое для нее украшение…
— Ложь! — Шпигунов, в отличие от старшего товарища, не улыбался и не пытался скрыть своего презрения к хозяину дома. — Мы допросили всех слуг без исключения. Они утверждают: ваша любовница никогда не носила этой серебряной загогулины — ни в доме, ни на выезды.
— Правильно! — горячо согласился Игумнов. — Не носила! Потому что боялась обронить случайно, и потерять навсегда. Это единственная память об умершей матери. Не могла Маришка оставить ее, если бы ушла из дома по доброй воле.
— Вы все время что-то выдумываете! Так стараетесь убедить следствие в том, что в исчезновении госпожи Кондратьевой виноват некий таинственный незнакомец, будто…, — тут молодой следователь соизволил выдавить кривую ухмылку, — будто от себя подозрение отводите. Как знать, может вы и впрямь замуровали девушку в винном погребе.
— Опять на ту же мозоль мне наступаете! — воскликнул Игумнов.
— Не серчайте, Николай Васильевич, — Нечипоренко потянулся за грибным пирогом. — Это же не серьёзно, про погреб-то. В шутейном аспекте, так сказать-с…
— Вы до сих пор не удосужились проверить погреб? — сыщик старался не выдать своего негодования, но зрачки его сузились.
— Что же это, сударь, — насупился Игумнов, — теперь и вы глумиться вздумали?!
Старый следователь выбрал иной тон — ласково-снисходительный, так добрый учитель пеняет школяру, написавшему в тетрадке фиту вместо ферта.
— Нет, дорогой мой, не удосужились. Поскольку при любом расследовании важно опираться исключительно на факты, а пустые сплетни и городские легенды я никогда в расчёт не принимаю. И вам не советую.
— А разве вас не удивляет столь необычный сюжет для сплетни? — Мармеладов не изменился в лице, но в голосе его появились тревожные нотки. — Замуровал в подвале, да ещё и живьем, чтоб девица подольше мучилась. Целый готический роман, а не сплетня! Способна народная молва сочинять эдакие фантазии? Вряд ли. Люди простые, как правило, и предполагают самое простое: придушил, забил до смерти, бритвой по горлу — и в колодец… Народ мог выдумать, что купец зарыл труп в том самом погребе — ведь это куда как проще, чем замуровывать. Но нет, слух чрезвычайно конкретен и до ужаса точен. Стало быть, его непременно нужно проверить.
— Что же, раз так — идемте! — Игумнов кипел от праведного гнева. — Сейчас вы сами убедитесь, что все это полный бред!
Слуга принёс фонари — по одному в каждой руке. Купец выхватил тот, что горел ярче и первым спустился по боковой лестнице к тяжелой кованой двери. Зазвенел ключами, выбирая нужный.
— Никому не позволяю входить сюда без моего ведома! А то в прошлый раз привез заграничного вина, так эти басурманские отродья, — Игумнов покосился на слугу, — вылакали тишком все запасы. Потому ключи имеются только у меня и у Маришки. Даже дворецкому сюда входу нет.
Дверь со скрипом продавила затхлую темноту погреба.
— Что за дикий смрад? — отшатнулся Шпигунов. — Неужто там и впрямь покойница?
— Типун вам на язык! Это сыр. Я из Франции привёз не только вино, но и сундук, набитый понь-левеком, — купец поднял фонарь повыше и осветил большие сырные головы на полке у стены. — Вкус у него изумительный, но ароматец… Будто пузыри в трясине лопаются и выпускают наружу болотный газ. Пока везли из Парижа, провонял весь вагон. Пришлось купить этот вагон, иначе выгнали бы нас из поезда к чёртовой матери. Но что поделаешь?! Маришке сыр дюже понравился, да и я распробовал впоследствии… Не желаете угоститься?
— Нет, увольте-с! — ответил старый следователь, зажимая нос рукавом мундира.
— Зря. Впрочем, с непривычки запашок убийственный. Сундук, в котором везли, пришлось сжечь на заднем дворе — вонь так въелась, что уже не выветривалась. Но с вином и корочкой белого хлебца этот сыр восхитительно вкусен.