Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 15)
— Только добровольцы, — произнес полковник, глядя в стол. — Мы все присягали, Родион Романович. Клялись перед Святым Евангелием служить верно и нелицемерно, не щадя живота своего, до последней капли крови. И если потребуется, любой из нас, не задумываясь, пойдет на смерть за царя и Отечество.
— Как по мне, задумываться все-таки полезнее.
XV
Порох поднял глаза на сыщика, но взгляд скользнул дальше, к порогу чайной.
— Боже правый! Опять она.
На мгновение показалось, что полковник хочет спрятаться под стол, но усилием воли сдержал сей неблаговидный порыв. Обернувшись, Мармеладов понял причину его волнений.
— А, вы уже познакомились с Лукерьей Дмитриевной.
— Вздорная девица. На прошлой неделе набросилась на меня, засыпала вопросами, будто ясень семенами. Насилу отбился. А после каждый день меня преследовала, у дома подкарауливала. Уехал в Москву, думал, отдохну от ее визга — и на тебе, отыскала чертовка. Она просто…
— Бомба? — подсказал сыщик.
— Берите выше, артиллерийская канонада! Вот, глядите, трое городовых перед ней выстроились и все равно проскочила. Что вам угодно, барышня?
Меркульева ворвалась в залу, словно небольшой коверкотовый торнадо. Напуганные коты выгнули спину дугой и зашипели, но журналистка не взглянула в их сторону. Она пронеслась к столу и набросилась на Пороха:
— И кто же заплатит за разбитое стекло? А? Вы понимаете, что натворили? Г-н Катков вычтет из моего жалованья, как он это обычно делает. А я виновата? Неужели я виновата, что вас так люто ненавидят?!
Лукерья бросила на колени полковнику довольно увесистый булыжник.
— Эту гадость ночью подкинули в редакцию.
— Но при чем тут я, — Порох сжался под ее суровым напором.
— Как это — при чем?! Вы что, не видите? Камень в бумагу завернут, и вокруг бечевкой намотано. Я прихожу раньше всех этих лежебок, потому и увидела вопиющее безобразие первой. Заткнула дыру парадным пиджаком г-на Ганина, чтобы не сквозило. Смела осколки. Хотела и камень выбросить, но потом увидела, что там буквы накарябаны. Прочла и поехала разыскивать вас.
— Да отчего же сразу меня, милая барышня?
— Я вам не милая! — взвизгнула Лукерья. — Не смейте называть меня милой. Это вам не поможет. Вы обязаны оплатить счет за замену стекла, поскольку это послание адресовано вам. Вам, слышите?
— Что же там написано? — заинтересовался Мармеладов.
Порох начал читать, подслеповато щурясь:
— «Передайте столичному следователю…» Да, вероятно это мне. Не знаю ничего о приезде в Москву других следователей. Так-с. «…следователю, чтоб он…»
Полковник побагровел и закашлялся.
— А дальше? — спросил Митя.
— Не стесняйтесь! Читайте, — губы Меркульевой скривились в едкую ухмылку. — Или предпочтете, чтобы я озвучила?
— «Чтоб он сдох!» — тихо докончил Илья Петрович. — Больше ничего не добавите, барышня?
— А чего тут добавлять? Не знаю, кто это написал, но я в том автора поддерживаю.
— Кашкин! — все так же негромко позвал Порох, хотя желваки заиграли на его скулах. — Уведи отсюда эту демоницу.
— Да что вы себе позволяете! — возмутилась Лукерья.
— Хоть волоком тащи, а чтобы через три минуты и духу ее здесь не было!
Трое городовых не знали, как подступиться к девице, которая метала громы и молнии. Грубо хватать не стали, но оттеснили к выходу, а там уж подхватили на руки и вынесли на улицу. В приоткрытую щель донеслось «…думаете, я на вас управы не найду, сволочи?» а потом дверь захлопнулась.
— Зачем же так сурово? — спросил Мармеладов. — Дух от барышни вполне приятный. Не могу определить… Ты, Митя, в галантах получше моего разбираешься. Узнаешь аромат?
— Само собой. Это «Версальская лаванда». Я такой Катеньке дарил. Флакончик махонький, а стоит как три ведра шампанского.
— Лаванда… Ишь ты! — хмыкнул Порох, понемногу успокаиваясь. — Однако, Дмитрий Федорович, необычный у вас способ — шампанское мерить. Я даже не скажу вот так, сходу, сколько бутылок в одно ведерко уместится.
— Шестнадцать, — не раздумывая ответил почтмейстер. — У нас в эскадроне однажды поспорили, хватит ли двух ящиков «Папаши Дюбуа», чтобы слон захмелел. А из ведра-то поить удобнее.
— Погоди, Митя, с гусарскими байками. Не до того, — сыщик осматривал булыжник. — В этом нелепом послании половина фразы подчеркнута. Видите, Илья Петрович?
— И смотреть не хочу на эту гадость, — набычился полковник.
— Что вы как кисейная барышня! Тут надо вникнуть в детали, а не манкировать, — не сдавался Мармеладов. — Для чего на письме слова подчеркивают? Чтобы выделить самое важное.
Порох неохотно кивнул.
— А что для бомбистов важно? Перебить как можно больше жандармов. Стало быть, обычный бомбист, прежде чем бросить камень, подчеркнет слова «чтоб он сдох!»
— Шта-а? Издеваться вздумали?
— Но это писал бомбист необычный, — продолжал сыщик, будто не слыша гневного пыхтения. — Он подчеркнул «Передайте столичному следователю…» Да еще и бечевкой обмотал, чтобы бумага не соскользнула. Стало быть, это послание от Рауфа, вашего агента в банде. Он все обдумал. Газетчики — народ любознательный, они непременно заглянут в записку и отдадут редактору, в надежде, что тот рискнет напечатать и гонорар выплатит. Редактор — человек осторожный, печатать ничего не будет, но и ссориться со столичным следователем не захочет, стало быть, доставит послание в ближайший полицейский участок. А там уж сообразят, как вас отыскать.
Полковник ругался, распутывая тонкую бечеву. Митя протянул ему перочинный нож, дело пошло быстрее, и вот уже три головы склонились к столу, читая текст, напечатанный крупными буквами:
— Дальше можно не читать, — поморщился Порох. — Мне этот отвратительный бред постоянно приносят — с улиц и базаров, из оперетты, из гимназий и университетов, из армейских казарм. Прокламации лепят по одному шаблону в тайных типографиях. В самом начале и в конце самым крупным шрифтом печатают крамольные лозунги: «Долой царя!» и «Да здравствуют свобода и социализм!» Мерзко, господа.
Мармеладов подвинул к себе листовку.
— Если это обычная штамповка, то зачем Рауф ее прислал? Он сделал это, рискуя разоблачением. Стало быть, надо отыскать скрытый смысл. Видите пометки чернилами?
— Вижу. Но это же какая-то галиматья, — Порох снова закурили сбил пепел прямо на листовку.
— Попробуем разгадать, — сыщик подвинул подсвечник ближе, чтобы лучше видеть. — Для начала отбросим все лишнее. Вы говорите, что прокламация отпечатана в типографии, стало быть, никаких секретных посланий текст не содержит. Имеют значение чернильные надписи. А их не так много… Смотрите, Рауф зачеркнул слово «кровавый», надписал сверху «красный». И добавил еще два восклицательных знака.
— Вы уверены, что это Рауф?! Может, Бойчук куражится. Запугивает нас. Москва утонет в крови, а? — полковник выдохнул дым сквозь крепко сжатые зубы. — Я по долгу службы начитался прокламаций и примерно понимаю риторику этих социалистов. Они всегда любят добавлять чуток символизма. Примитивного, лобового, понятного каждому неграмотному фабричнику или крестьянину. Чтоб страшнее звучали угрозы. Кровь красная, вот они и называют террор «красным». Однажды додумаются с красными флагами ходить.
— Символизм они бы и литерами пропечатали, — Мармеладов размышлял, перебирая мысли, как связку ключей: какой-нибудь да подойдёт к замочной скважине и откроет шкатулку с секретом. — Это сообщение составлено так, чтобы вы могли остановить террор и спасти сотни невинных жизней. Но при этом ваш агент себя обезопасил. Перехвати бомбисты Рауфа с запиской в кармане, он бы отговорился, что просто хочет запугать жандармов, которых ненавидит до глубины души… А на самом деле он прислал вам подсказку. Раскрывает особый признак, который поможет остановить Бойчука. Но что может быть красным? Одежда? Рожа бандитская? Вряд ли, в любой толпе глаз выхватит дюжину кумачовых рубах, а уж пьяниц вовсе без счета. К тому же приметы бомбистов и так охранке известны, а изловить все одно не получается.
— Так они же маскируются! — сыщик наступил на больную мозоль Пороха и тот взъярился. — А рубаху переодеть можно. Был красным, стал чёрным. Поди, поймай!
— Стало быть, это указание приметы, которая ни при каких обстоятельствах не поменяется. А что ещё нужно узнать, для предотвращения взрыва? Место, где заложат бомбу, — похоже, «ключик» подошёл, осталось лишь повернуть до щелчка. — Где, вы сказали, вчера шандарахнуло?