Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 17)
— Вам и не надо, милая барышня, — полковник тоже говорил спокойно, а перед лицом смертельной опасности Луша простила ему даже это ужасное словечко — «милая». — Вам лучше отойти подальше. Спрячьтесь в часовне, так будет лучше всего. Кашкин! Ты со своими закадыками бери бомбу и неси за мной.
— А к-куда? — опешил городовой.
Порох повертел головой.
— Надо пробираться к Манежу, — подсказал Митя. — Там колодец, из которого извозчики и кавалеристы лошадей поют. Если сбросить в воду, взрыв будет не таким мощным.
— Вода погасит взрывную волну, — согласился следователь. — Слышали, вахлаки?
— Не дойдем, — остановил его Мармеладов. — Есть другой вариант. Ратушу с единорогом[9] недавно снесли. На ее месте поставят исторический музей. А пока там вырыли котлован. Возможно, он заполнен водой.
— Возможно? — шумно выдохнул Порох.
— Все возможно. Дожди лили целый месяц.
— Предлагаешь поставить наши жизни и жизни этих людей, — изумился Митя, — на столь мизерный шанс?
— Ты же ставишь на темных лошадок, — пожал плечами сыщик.
— Там ведь азарт, братец.
— А тут расчет. Котлован ближе, чем колодец. Всего-то двести шагов и толпа в ту сторону пожиже.
— Рискнем, — рявкнул Порох. — Берите бомбу, ну!
Кашкин повернулся к Евсею.
— Подымай!
— А чего я? — поежился тот. — Пусть вон Мартын подымает.
— Это ж бомба. Боязно так-то, — проблеял юный городовой. — Давайте вместе.
— Чтобы ноги друг дружке заплетать? — возразил Кашкин. — Нет уж, давай сам.
— А чего не ты?
— А чего я?
Полковник позеленел от злости:
— Издеваетесь?! Я вас… Всех троих! В кандалы!
— Решайтесь! — подхватила Лукерья. — Тоже мне, мужчины!
Митя оттер плечом спорщиков, поднял валенок. Не такой уж и тяжелый — и полпуда не будет.
— А как мы через толпу-то пойдем? — повернулся он к сыщику. — Завязнем в самой середке. Сами погибнем и всех вокруг положим.
— Проход я обеспечу. Ступай за мной.
Мармеладов сгорбился, сложил руки лодочкой и пошел прямо на людей.
— Ой, поможите, чем можете! — затянул он протяжно. — Помираю я от неизлечимой хворобы. Жрет меня поедом гнилая горячка. Язвы по всей спине гноятся. Пальцы сухой скрут корежит. Вот, погляди, матушка!
— Уйди, болезный! — торговка подалась назад, чуть не выронив корзину с гусем.
— Ой, подайте грошик, мабуть дотяну до завтрева. Слышь, дядьк?! Струпья чешутся, спасу нет. Брюхо будто омешками[10] вспороли. Дай копеечку.
Купец отодвинулся, сминая стоящих за спиной.
— Мне ужо недолго небо коптить. Чую, помру к ночи. Одолеет зараза — не ногтоед, так верблица. Дай деньгу, не жмотись! Хоть глотну винца напоследык…
Толпа раздалась. Все шарахались от чумного, холерного, да непонятно какого нищеброда. Дворянки, купчихи и фабричные девицы с одинаковым визгом отпрыгивали, путаясь в юбках. Юнцы и старики старались отодвинуться подальше, ругаясь на тех, кому сами же ноги и оттоптали. Хворь есть хворь, мало ли что подхватишь. Потом тоже помирать? Сказано же тебе: неизлечимая!
Митя быстро шагал за приятелем, прижимая бомбу к груди. За ними поспешали остальные.
— Ой, люди добрыя! — продолжал завывать сыщик. — Пухнет зоб, дышать невмочь, будто выхватень[11] под ребры воткнули. По утрям зенки не продрать, коростой залепленыя! Доведет меня лихоманка грудоломная, тай никто по мне не заплачет. Подайте на последний шкалик, заради Христа!
Через три минуты они выбрались из толпы, подгоняемые проклятиями и матюками. Уже виден был невысокий деревянный забор, наспех сколоченный вокруг котлована. Уже чувствовался запах застоявшейся воды, и слышалось кваканье одинокой лягушки, замерзающей в этом болотце.
Оставалось всего десять шагов. И тут куранты на кремлевской башне зазвонили Преображенский марш.
Полдень.
Митя зажмурился в ожидании взрыва.
— Чего замер, гусар? Прибавь шагу! — сыщик подтолкнул его в спину. — Вся Москва знает, что бутеноповы[12] часы спешат на двадцать секунд.
Двадцать секунд. Да это же целая жизнь! Почтмейстер пробежал оставшееся расстояние, мысленно подпевая в такт музыке:
На последнем шаге споткнулся, зашатался и рухнул вперед, проламывая хлипкое ограждение. Жестянка с гремучим студнем выскользнула из валенка и полетела в затопленный котлован. Следом упал бы и почтмейстер, но Мармеладов успел схватить его за хлястик шинели. А тут Кашкин сотоварищи подбежали. Дернули назад, опрокинулись навзничь, но вытащили.
— Кажись, успели! — выдохнул городовой.
Но его голос никто не услышал.
Голоса исчезли.
Пропали все звуки.
Огромная толпа на площади разом перестала чесаться, кашлять, сплевывать, покряхтывать, и затаила дыхание, оглядываясь назад. Сердца всех людей на секунду замерли, пропуская удар. Тишина вспучилась, раздалась во все стороны, как мыльный пузырь, который детишки выдувают через соломинку, а потом лопнула с оглушительным грохотом.
Мутная и вонючая вода из котлована фонтаном ударила в небо. Всех, кто был поблизости, окатило с головы до ног.
— Убедились? — кричал Кашкин городовым. — Все, как я прежде сказывал. Волна до небес!
Но товарищи не оглянулись. Контуженый Евсей мотал головой и беззвучно, по-рыбьи, разевал рот. Мартын растирал кровь по лицу — острый ощепок от взорванного ограждения вспорол ему щеку.
Оцепеневшая толпа начала оживать. Застонала, заохала, заголосила на разные лады. Еще секунда и люди побегут, ослепленные страхом, не разбирая дороги, сшибаясь и топча упавших. Паника вспыхивает подобно лесному пожару и пожирает все на своем пути. Если вовремя не остановить.
— Восславим Господа, уберегшего нас от гибели! — раскатился над площадью бас священника.
Толпа еще подрагивала, словно дикий зверь, порывалась сорваться с места, но все больше людей поворачивались к часовне.
— Восславим Матерь Божию, Пресвятую деву Марию…
Люди истово крестились, в едином порыве падали на колени. Мужичонка в самом центре толпы сорвал шапку, бросил в снег и запел, притопывая дырявыми башмаками:
На него зашикали сразу отовсюду, мужичонка умолк, но продолжал приплясывать. А потом воздел руки к небу и завопил: «Живой! Живо-о-ой!»
Этот крик окончательно разорвал толпу на тысячи отдельных личностей. Одни ощупывали себя — все ли руки-ноги целы, другие обнимались с родными или с незнакомцами, третьи рыдали, то ли от страха, то ли от счастья — кто их разберет. А прочие подталкивали соседей локтями и приговаривали: «Ведь на волосок от смерти были, да?»
Митя очнулся и обнаружил, что лежит на спине. Он с трудом перевернулся на живот, встал на четвереньки, отряхивая грязный снег с шинели. Поднял треуголку с нелепым желтым пером.
— Бесовская растрепка! — пробурчал он. — Лучше бы тебя разнесло в клочья.
— Не скажи, она твою голову сберегла. Ты знатно приложился затылком о булыжники. Без этого потешного заклада мог бы убиться.
Мармеладов сидел, подтянув колени к подбородку. Порох, также промокший насквозь, осматривал пролом в заборе, ограждающем котлован. Он протянул руку и помог подняться сыщику, а потом и Мите.