Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 19)

— Подскажи-ка, любезный… Кх-м! — заговорил Митя. — Бойчуки здесь живут?

— А чегой тебе надобно’ть от Бойчуков? — прогундосил хозяин лачуги.

— Поговорить хотели.

— Эт вряд ли. Помёрли оне в запрошлом годе.

— Как же так, — опешил Митя. — А сосед ваш сказал, что это их дом.

Дед почесал жидкую бороденку.

— Вы, небось, спросили: «Где тута дом Бойчуков?» Вот Николка и махнул в нашу сторону. Оно же как выходить? Дом ихний, но живем тута мы. А Бойчуки на погосте давно’ть.

— Зря, выходит, ехали? — обескураженный почтмейстер повернулся к Мармеладову.

Тот смотрел не на старика, а в дверную щель за его плечом.

— Отчего же — зря? Новость узнали, хоть и печальную, а все же новость. Так Фролу и передадим: померли дед с бабкой, не успели твои гостинцы. Жаль расстраивать, но тут уж против судьбы не попрешь… Эй, кучер!

Сыщик сделал вид, что спускается с крыльца, но тут за его спиной с грохотом распахнулась дверь. Из сеней выскочила старуха в засаленной понёве, но на удивление чистом платке — прежде белом, ныне же безнадежно пожелтевшем от времени.

— Погодь-ка, барин! Не спеши, — заверещала она. — Так ты Фролушку знаешь? А чегой не сказал? Живы мы, живехоньки, незачем внучка расстраивать!

— Никшни, куёлда! — старик сердито встопорщил бороду. — Что ты мелешь? Мало тебе жандармы тумаков отвесили?! Еще захотела?

— Не беспокойтесь, мы не из Охранного отделения, — успокоил Мармеладов.

— Откудова мне знать? — не сдавался дед. — Может ты с полиции? Те тоже’ть любят поговорить… Да токмо опосля таких разговоров я без зубов-то и осталси.

— Да уймись ты, шабарник! — старуха оттеснила мужа плечом. — Проходите в дом, не на пороге же разбакуливать… А чегой вы про гостинцы сказывали, барин?

Мутные стекла почти не пропускали солнечный свет, поэтому на столе горели две лучины, воткнутые в светец накрест. Мармеладов сел на лавку, развернул кулек с пряниками.

— А вот и гостинцы.

— Да чем их, барин, жевать-то? У нас с дедом пять зубов на двоих…

— Пробуйте, пробуйте! Пряники заварные, они во рту тают.

Старик взял угощение, понюхал и бросил обратно.

— Уж лучше’ть водки бы привезли! — вздохнул он, облизывая липкие пальцы.

Митя достал из кармана «пятидесятку» с казенной печатью.

— Найдется и водка.

— О! Так-то оно правильней.

Дед сколупнул сургуч ногтем и глотнул прямо из горлышка. Потом опомнился и прикрикнул на жену:

— Чегой застыла? А ну-ка’ть кружки неси!

Хозяин разлил всем поровну, подумал немного и слил половину из бабкиной кружки в свою.

— Ну, за встречу, люди добрые! — он выпил все, до донышка, вытряс последние капли себе на язык и посмотрел на гостей подобревшими глазами. — Вот мы и есть Бойчуки. А вы сами из каковских будете? Откудова внучка нашего знаете?

Митя хотел было ответить, но сыщик его перебил:

— Дело у нас общее. Оттуда и знаем.

— Понятно’ть, — голос деда ощетинился колючими нотками. — Тоже, значить, убивцы нечестивые.

— Вовсе нет, — Мармеладов резким жестом отмел подозрения. — Мы по университету знакомство имеем. Ехали мимо, вот он с оказией гостинцы и передал.

— Что ты мелешь, малохольный? — старик еще больше озлобился. — Бросил Фролка увинер… ситет. И уже давненько.

— Это так, — не смутился сыщик. — А недавно он вернулся на курс. Сдал экзамены за год, причем все — на высший балл.

— Ой, энто вы правы, барин. Фролушка у нас завсегда умненький был, — мелко закивала старуха. — Добрый мальчик, трудолюбивый еще. С малых лет помогал и в огороде, и по хозяйству. В церкву кажное воскресенье ходил, грамоте выучился по «Часовнику». Ангелочек наш, ненаглядный! Сбил его с пути истинного этот езуит.

— Который? — цепко спросил Мармеладов.

— Папаша евойный! Все беды наши через него идуть.

— Молчи, трещетка, — погрозил кулаком старик, — а то наболтаешь лишнего! Чегой вам любопытство тешить, барин? Позор весь давно похоронен, вместе с Анфиской.

Сыщик подал Мите и тот достал из кармана вторую четушку.

— А с другого боку, чегой бы не рассказать? — дед причмокнул губами и потянулся к бутылке. — Предание старинное, уже все отболело давно’ть.

На этот раз он налил себе побольше, бабке капнул чуточку, а остатки поделил между гостями. Мармеладов поднял кружку, но со всеми не выпил.

— Анфиса — дочь ваша?

— Племяшка, так выходит. Дочка брата старшого. Сам он давно преставился, мы девку-то и воспитали как свою.

— Красавица была. Коса до земли! Еще пятнадцать лет не сравнялось, а к ней уж сватов засылали. И тут энтот изверг, чтоб он околел без отпущения! — старуха быстро захмелела, и говорили сбивчиво. — Кажный вечер молюсь, чтоб ему в аду гореть, да чтоб бесы со всем усердием прожарили уд его окаянный!

— Кто же тот изверг? — уточнил сыщик, заранее предугадывая ответ.

— Барчук. Сын старого помещика, Ардальона Вениаминыча. А вы не знали? — почесал бороду старик. — У нас в деревне все знають.

— Подстерег ее, бедняжку, в лесу, да снасильничал, — бабка зарыдала, утирая слезы концом платка. — Такую красу загубил!

Митя допил водку одним махом, крякнул и утер усы.

— Неужто негодяй не признал сына?

— Не сразу’ть, — старик приобнял жену и погладил по плечу. — Мы к нему пошли, уговаривать, что не по-христьянски энто — девок портить. Барчук нас и слушать не стал. Потом ребятёнок народился, сызнова’ть пошли. Но и на этот раз прогнал, переляк[14]. Бросился я в ноги к старому помещику. Так, мол, и так. Сороковой дён близится, крестить дитё пора, а отец родной от него нос воротить. Ардальон Вениаминыч человек был набожный. Отчихвостил сынка, тот мигом переменился. К нам приехал на коляске, до церквы довез…

— Рубашечку вышитную подарил, — всхлипнула старуха. — До сих пор храню за иконами!

— Энто да, и рубашонку тож. Нарек сына Фролом. Хвамилию свою обещал дать мальчонке, как подрастет. А пока божился деньгами подсобить.

Старик тяжело встал, прошелся по горнице и вытащил из-за печки бутыль с бражкой. Плеснул себе до половины, потянулся наливать Мите, но тот, скривившись на мутную жижу, отодвинул кружку. Мармеладов также отказался.

— Как знаете, — дед выпил до дна и продолжил. — Врать не стану, деньги на ребятёнка барчук давал. Не по многу, но хватало’ть. Первый три года так и шло, а после умер помещик. Схоронили его на Рождество. Стал барчук всем владеть. А через месяц объявили: крепостному праву конец. То-то мы радовались. Таперича Анфиска вольная. Понятно’ть, не ровня дворянскому сынку, но в жены взять уже не зазорно’ть.

— Ага, размечтались! — старуха перестала плакать, ее глаза сверкали праведным гневом. — Так он и взял… Барчук как узнал про манифесту, ажно взбеленился весь. Поехал в Москву. Сперва скандалил да взятки давал, чтоб вернуть все как было прежде. Но кто же поперек царского указа отважится?!

— Запил тогда’ть, Михайла Ардальоныч, — дед подмигнул почтмейстеру и налил себе уже до краев. — Крепко'ть запил. И через энту беду все батюшкино состояние и профарафорил. Да, в один год спустил. На вино заморское да на скачки. Он же лошадей любил просто’ть до одури. Конюшню себе завел, жеребцов скупал англицких. А они все зараз и передохли. Будто’ть сглазил кто.

— Или потравил, — предположил сыщик.

— Или так, агась, — хохотнул старик. — Да токмо кто же таперича узнает?! Другое важно’ть. Стал помещик на скачках свои капиталы ставить. Тыщами, а то и мильёнами. Продал лес, пашню, усадьбу и к отцовым годинам остался с копейкой в кармане. Да и та фальшивая, сказывають.

Дед смеялся долго, потом закашлялся и допил свою кружку. Язык его начинал заплетаться.

— К чему я энто все? А, да. Прогорел супостат, да таких долгов набрал, что пришлось в Европы бежать. Год мы ничего’ть об нем не слыхали.

— Я уж надеялась, в земле гниёть! — перебила старуха, но муж замахнулся на нее:

— Молчи, скалюха! Вечно’ть норовишь поперек влезть, а я ведь собьюсь… Вот, уже сбился… А, да. Вернулся энтот голодранец в Москву, к нам сюда и не заглянул. Анфиска ждала, ждала, а потом взяла Фролку за руку и пошли они к Михайле Ардальонычу.

— Пешком? — изумился Митя. — Здесь же тридцать верст!

— Верно’ть, долго шли. Все ноги себе сбили. А токмо супостат энтот даже’ть не взглянул в их сторону. Прошел мимо, не заговорил. Хотя узнал. Анфиска сказывала, в глазах испуг мелькнул.