Стас Степанов – Лада. Рысь. Книга 1. Начало. Часть 1 (страница 2)

Приговор происходил максимально просто и без помпезности. Старцы не любили вычурности и усложнений в чём-либо, они чтили и соблюдали традиции и устав предков. Правила предельно простые, эффективные, потому даже в нынешнее время не потеряли актуальности, ведь испытание во многих веках выдержали.

Восемь Старших Волхвов восседали с прямыми спинами, не взирая на весьма почтенный возраст, за массивным прямоугольным деревянным столом на подобной же лавке по одну сторону от оного. Непритязательные на первый взгляд посохи возлежали рядышком с владельцами, так как составляют единое целое с ними. Одеты в простые льняные, опоясанные кушаками, длиннополые рубахи и также льняные штаны. А обуты в натуральные лапти!!

Мудрые старцы управляют Западно-Сибирским отделением Сибирского Совета, базирующегося исстари не в одной из региональных столиц, а в небольшом кемеровском городке с названием Анжеро-Судженск. Сейчас волхвы находились в добротной избе Любомира где-то на выселках города с целью вынести справедливый приговор девятому, понуро сидящему напротив них. Он не осмелился пойти против большинства, к тому же оное всецело поддержали Младшие волхвы. Силёнок для бунта не хватит.

– Кто знает Томскую область лучше меня? – неуверенно вопросил обвиняемый – Весимир, – глядя на, скорее всего, уже бывших сотоварищей. В состав Западной Сибири входит девять регионов, каждый из оных курирует один Старец, чаще всего выходец из данной местности, дабы милее было дело жизни. В виду определённых обстоятельств Томская область, похоже, на время лишалась покровителя. Местные власти, возможно, и не подозревали о таинственных Хранителях земли сибирской. – Кто сумеет уверенно возглавить её?

Самый молодой из Белых Старцев, Ерофей, Хранитель Горного Алтая, сурово, даже скорее свирепо, вперил взгляд на возомнившего себя превыше мирских обывателей:

– О томской земле-то не беспокойся: найдётся достойный её оберегать, – отчего-то крепкий, отнюдь не старческий, голос разнился со взором редких хвойно-зелёных глаз – естественно спокойный и уверенный, будто бы и не ему принадлежит.

После сей обмолвки Весимир предельно ясно осознал: не волхвовать ему более в родной Томской области никогда. Потому решил, что нет смысла дальше оправдывать себя, доказывать незаменимость и препираться теперь уже с бывшими, так сказать, коллегами. В любом случае придётся смириться с пренеприятнейшим обстоятельством.

Обережной Алтайского края, именующийся Любомиром, строго глянул на каждого из семи старцев с молчаливым вопросом и каждый из оных, так же молча, утвердительно кивал седой головой, на всякий случай прикладываясь сухопарой ладонью к личному посоху силы. Громкие слова, споры, дебаты, горячечные эмоции, привычные в гражданском судействе, в любом Совете не приветствуются. Причём, не только в Сибирском или Дальневосточном, но и прочих, таких, как Уральский, Волжский, Московский. Даже Кавказском – как и всех прочих. Дело-то серьёзное, а волхвы не рынке торгуются!

Удостоверившись в полнейшем единогласии мнений восьмерых, старший Хранитель Западно-Сибирского отделения, положив обе ладони на мирно лежащий посох (к сему действию подключились и остальные), прямо и равнодушно глядя на сникшего окончательно Весимира, будничным голосом вынес последний приговор:

– Именем Дальневосточного Совета, именем Сибирского Совета, имея на то веские основания и особые полномочия, объявляю: Весимира, Белого Старца, обережного Хранителя томских земель, помнившего себя равным богам…

Приговариваемый, как ни силился, не выдержал каменного взгляда алтайца, с недовольствием и заползшим вдруг червячком липкого подспудного страха отвёл к столу свой. Потребовались титанические усилия, чтобы в нервном напряжении не ухватиться за родной посох – а если его лишат, как атрибута силы и власти?

– … властолюбца, нарушившего незыблемые коны мудрых предтеч, святотатца, – между тем без остановки, ровно, продолжал «забивать гвозди» правосудия и попутно глубже втаптывать в грязь томича, – отрекаю от обережения и хранения вышеназванных земель, лишаю всех привилегий и регалий, снимаю полномочия на всю оставшуюся жизнь, без права на возврат в лоно Сибирского – или иного – Совета. Назначаю отречение через посох Хранителя.

Ежели б кто по дикой случайности али какому невозможному недоразумению отворил двери этого дома, то в первые минуты лицезрения странного процесса мог подумать, что: либо старички глубоко и надёжно «поймали» маразм стихийного характера, то бишь охвативший всех одинаково и разом; либо вышеназванные в очень далёком детстве не наигрались в волшебников и сейчас догоняют упущенное. Либо чего похуже…

На сей раз очи Старцев полыхали праведным огнём, когда они одномоментно поднимались из-за стола, отодвигая за себя стулья и удерживая в руках посохи. Кои больше напоминают простые суковатые кедровые палки, отполированные до гладкости за многие десятки лет, длиною от восьмидесяти сантиметров до одного метра – в зависимости, в основном, от удобства ношения да пользования и роста владетеля данной «палки».

Восемь Хранителей взирали только на Весимира, почти не мигая. В сиих взглядах мягкости не наблюдалось совсем, на милосердие рассчитывать не приходилось. Волхв и рад был бы подняться со стула, да ноги отказывались поднимать вмиг огрузневшее тело, словно сами по себе живут. Томич смиренно уронил острый подбородок, устало закрыл блёклые глаза, не смея их казать суровым судьям его судьбы.

Два навершия посохов – алтайского и томского – соприкоснулись друг с другом, будто бы в поцелуях из недоиграного детства. Весимиру остро пожелалось схватить свой посох и с великой силой треснуть по лбу упрямому Любомиру, да так, чтоб кость треснула и вомнулась внутрь черепа. Разумеется, он не токмо сдержался от заведомо провального поступка, но и ценою неимоверных усилий спрятал желание, мысли и чувства на самое дно тёмной души, не желая раскрываться пред этими болванами.

С виду ничего не происходило, никакие визуальные эффекты не наблюдались, словно и впрямь старички того – случайные наблюдатель бязательно бы повертел указательным пальцем у виска. На самом-то деле ещё как происходило – на тонком плане. Любомир стремительно поглощал основу основ тандема – право быть в Совете и властной структуры в нём.

Весимир мысленно выдохнул – лишили власти структурной и обережной, однако всё остальное держалось уверенно при них. Зная хорошо Любомира, теперь уже точно бывший Хранитель отчётливо осознавал, что отделался, можно сказать, лёгким испугом: мог ведь стать одним из миллионов пенсионеров России с самодельной кедровой тростью, на кою не позарится ни один из миллионов пенсионеров. Ха-ха – не только в России! К тому же мог отослать в полумифический, и оттого ещё более страшный, Северный Острог, – конечно же, от имени Верховного Волхва, по совместительству забайкальского главы.

– Отныне – и до скончания веков – ты Чёрный Волхв! – вынес алтаец вердикт так, словно на какую-то пакость наступил и теперь с омерзением пытается от оной оттереться. – И уже сегодня я сообщу о тебе в Центральный Совет.

Хранители начали расходиться, потеряв мгновенно интерес к «подсудимому» – семерым из них ещё предстояло добраться до дому, в родные пенаты: от Республики Алтай и Алтайского края и до Омской области и Ханты-Мансийского автономного округа – ведь путь не близкий, а дел, требующих непосредственного участия каждого обережного, нескончаемое множество.

Лишь внутри Весимира всё похолодело и душа в сей момент обросла непроницаемой коростой. Его навсегда исключили из Совета, унизили, втоптали в дорожную пыль. Пожалуй, лучше бы сослали в Северный Острог али помогать выживать малым коренным народам Сибири или Дальнего Востока. Далеко-то забираться не нужно: шорцев, к примеру, осталось, порядком, двенадцати тысяч человек в Кемеровской области и сопредельных регионах. А он знает действенные способы сохранить свою народность, свой вид, как этнос, дабы и через век оные благоденствовали и неизменно увеличивали численность.

Но теперь это пустое. Его знания, навыки, опыт более не потребны ни в тайном, ни в явном обществах.

Любомир не выгонял бывшего Белого Старца из личного анжерского дома и намёком. Однако выше названный не желал и минуты лишней в чужом стане проводить, где ему закрыли все перспективные направления, заклеймив «Чёрным Волхвом» на вечное изгнание. Остаётся токмо найти предназначение на остаток жизни заново. Особых сил Хранители не лишили, что, с учётом новой реальности, как бы и не дурственно.

В конце календарного лета того же года, сидя на уцелевшем комле истлевшего берёзового древа, завалившегося более десятка лет назад, Весимир задумчиво, не чувствуя вкуса, с хрустом грыз крупное зелёное яблоко. Ратибор, казалось бы, беспечно лежал тут же, по левую руку, старая заплечная сумка – на земле, справа от хозяина.

А думал старик о неохватном кедровом островерхом пне в трёх метрах от него. Когда-то очень давно могучий ствол обломился на высоте около полутора метров от земли и уже успел превратиться в едва приметную труху под нечастыми зарослями орляка. Создавалось стойкое впечатление, что пень от другого кедра: тлен его почти не тронул, разве что кора облетела. Нечто в пне было неправильным, не соответствующим естественным природным течениям, как будто бы в нём что-то засело…