Стас Колокольников – Возвращение на ковчег (страница 6)

– Журналисты из «Русского репортера», интеллигентные люди. Заплатят – не обидят. Завтра-послезавтра выезжай. Они тебя ждут.

Я зашел к маме. Она тревожно посмотрела и спросила:

– А если ты опять поедешь туда, возможно, встретишь ее, и у вас все будет хорошо.

– Возможно, – согласился я.

Мама удовлетворенно кивнула.

– Тогда поезжай. Она всегда мне нравилась. Очень милая. Надо, чтобы все было хорошо, – она достала из кармана веревочку и завязала узелок.

У меня сжалось сердце – мама не могла забыть мою подругу. Прошло два года, как расстались, она уже вышла замуж, но крепко засела в голове мамы. Я вернулся в комнату на диван, но полежать в тишине не получилось, за стенкой раздался вопль.

Сосед гонял чертей. Знакомый несветский разговор он мог вести только с ними.

– Иди сюда! На дурачка берешь? Стоять! Куда побежал?! А-а-а! Уа-а! – он верещал, словно в его чреве клокотали и булькали адские пузыри.

Слушая жуткие неожиданные звуки, с которыми в фильмах-катастрофах гибнет все живое на Земле, я выглянул в окно и убедился, что все на месте. В нашем жестоком мире подобные звуки пока в порядке вещей, и нет уверенности, что они скоро прекратятся.

***

Звуки звукам рознь. Хотя шум прибоя и утреннее безмолвие озвучивают одно. Кто-то знает о тайном воинстве гласа, другой выбирает мантры, а третий песнями призывает ту же невыносимую легкость бытия.

Собрав вещи в дорогу, в сумерках я пошел к Антону. Друг юности помогал записывать песню. В детстве я просил маму учить меня музыке, она провела дома пару уроков и, закрыв крышку пианино, подвела итог:

– Со слухом у тебя проблемы, сынок. Но ничего – станешь моряком.

Я посмотрел на полку с моделью парусного корабля из «Юного техника» и вздохнул. Мечта самому играть музыку отступила, и я задумался о море. В школьных сочинениях на тему «Кем я хочу стать» неизменно описывал свое желание быть моряком, океанологом, покорителем Южного полюса как Роберт Скотт и даже подводным археологом. Жизнь сложилась иначе, я поучился на филолога в педагогическом и уехал в Москву, познавать мир на суше. Первое время работал продавцом, курьером, строителем, пока не устроился редактором в газету «Спасатель».

За последние два года успел потерять работу, расстался с подругой, купил гитару и повсюду ее таскал, разучивая аккорды. Летом появились первые песни, удивлявшие простыми ответами на вопросы, которые я задавал жизни.

– Уменьшил твои проигрыши, гитару вторую добавил. В метроном не попадаешь, от слова совсем. Вручную настучал. Давай еще пару дорожек с голосом запишем, – Антон глядел в монитор на изогнутые линии.

Песни его особо не впечатлили, но одну нашел интересной и по-дружески помогал в записи, совершенствуясь в освоении Cubase.

– Раз-раз… уезжаю завтра, – сообщил я в микрофон. – В Москву.

– А мать на кого?

– Тетка приглядит, она и денег на билет дала. Я ненадолго, месяц-полтора. Подзаработаю и к Новому году вернусь.

– Понятно. Тогда ты привезешь примочку для гитары. Хотел через интернет заказать, но с оказией надежнее. Ну что, будешь петь?

Я надел наушники, послушал проигрыш и запел:

– Как ступени наверх мои листья травы нескончаемых дней бесконечной любви.

Когда уходил, Антон сказал:

– Ты, конечно, в музыке дилетант. Сочиняешь по-детски. Вряд ли в этом твое назначение, но через это придешь куда-то, где и нам хорошо бы оказаться побыстрее. Без обид, говорю, как есть, как подумал.

Дома я не сразу нашел маму. Она стояла в углу комнаты и грустно смотрела на дырку на зеленых в елочку обоях. Стена под ними была синяя, и место походило на небольшое озерцо в лесу.

– Заплатил? – поглядев с надеждой, спросила мама.

– Заплатил. Драники будешь?

– Буду.

Мама не уходила с кухни, пока я готовил. Сидела за столом, доставая из кармана пуговки, бумажки, нитки, намотанные на палочки, перебирала и вздыхала. Под звуки трещавшего на сковороде масла внутри меня кипели боль и гнев. Если бы я знал, с кого спросить за мое отчаяние, не раздумывая, схватил бы и задушил.

***

Что чувствует тот, у кого вместо реального взгляда на жизнь два окна в параллельный мир? Внезапно они разбиваются, и человек видит – на самом деле вокруг ничего из того, во что он верил и любил. Наверное, тогда, теряя самообладание, человек готов браться за что угодно, лишь бы не сойти с ума от бездействия.

Через три дня я сидел на кухне по раскидистым кустом суданской розы в гостях у приятеля. Дэн работал монтировщиком в театре «Et Cetera», писал рассказы в стол и снимал квартиру на Речном вокзале.

– Что ж тебе дома не сиделось? Зачем вернулся? По-моему, в Сибири в сто раз лучше, – недовольно поглядывал Дэн. – Там рай, здесь ад. Там вольница, здесь ты на цепи, хорошо если на золотой.

– Так получилось, – ерзал я на стуле, не зная куда девать руки. – Обстоятельства.

– Да понимаю, сам из-за этих обстоятельств здесь третий год с ума схожу. Никогда не привыкну к этому ритму, мне он противопоказан. Хорошо в наследство дом в Кимрах достался. Теперь, как выходные, туда выбираюсь.

– Когда у тебя дом появился? Последний раз виделись, не было.

– Вот, летом. Тетка умерла, я единственный наследник. Ты чего делать будешь здесь?

– Ремонт.

– А. Ну хоть не листовки у метро раздавать. Кому ремонт-то?

– Друзья друга, журналисты из «Русского репортера».

– Хорошие друзья? – заинтересовался Дэн. – А они рассказ мой не пристроят? Я недавно рассказ написал.

– О чем?

– Про Кимры. «Ракета» называется.

– Интересно ты в Кимрах время проводишь. Уже на рассказ набралось.

– История из детства, когда по Волге катер такой ходил на крыльях.

– Знаю, я родом из того же детства. На Черном море видел, в Одессе.

– А мы на ней в Тверь ездил. С теткой. Как-то на пристани, где я очень любил играть летом, услышал рассказ женщины. Она дважды за три года попала в аварию на «Ракете», столкнувшись с самоходной баржей. Тонула, чудом спасли. И каждый раз спасшихся было меньше, чем утонувших.

– Рассказ-триллер, что ли?

– Не, юмористический.

– Может, и возьмут. Спрошу. Устал я с дороги, Дэн. Помыться бы и поспать, завтра вставать рано.

– На полу тебе постелю, у батареи.

Воодушевленный возможным литературным успехом, Дэн еще долго рассказывал про Кимры, как в детстве гостил у тетки, про избушку, которая досталась в наследство. Поддакивая, издавал заинтересованные звуки и междометия, пока не захрапел. Провалился в сон, как в мутную воду.

***

Не в поисках чудес высадились конкистадоры на незнакомый берег вслед за Кесадой и Орельяной. Жажда золота и наживы гнала их, хотя, конечно, и среди них нашлись те, кто верили, что оставили за спиной худшее и перебрались на светлую сторону.

Ремонт в квартире требовался небольшой, от силы на месяц-полтора. Считая в голове, сколько можно заработать, я никак не мог отделаться от ощущения, что по ладоням струится песок. Они чуть почесывались.

– Вот здесь обои поклеить, окна и потолок покрасить, на пол ламинат положить, – показывал Михаил. – Еще бы плитку в ванной, но это как получится.

С балкона журналистов были видны церкви Донского монастыря.

– Получится, – в приоткрытую дверь я выглянул наружу. – Будет сделано в лучшем виде.

– Знакомые места?

– Ага, лет десять назад здесь, на «Орджоникидзе», медом торговал в ларьке.

– Да, завод уникальный был. Батя там работал. В девяностых его уже разворовали, директора чуть не убили. Сейчас одни торговые ряды стоят. Похоронили завод. Но ведь его тоже в свое время на месте старого кладбища построили, – в Михаиле просыпался журналист. – Там всегда что-то странное подмечали. То призраков, то случаи необъяснимые, находки всякие. А ты как туда попал?

– В начале двухтысячных на староверов работал, у них торговая точка с медом и травами там была. Я в ней несколько месяцев просидел и тоже видел по углам черных кошек и всяких несуществующих старушек.

– Старушек несуществующих, – с улыбкой повторил Михаил. – Так ты старовер?