Станислав Ямалиев – ГЕНОМ СЧАСТЬЯ (страница 3)

Он не садился. Он смотрел на её лицо, на нос, на эти чёртовы веснушки, на губы — те самые, которые он когда-то называл «пельменями». Теперь они были просто губами. И грудь — он не мог отвести взгляд — была просто грудью. А глаза — глаза смотрели на него с такой теплотой, что хотелось отвернуться.

— Ты… ты изменилась, — сказал он глупо. — Где силикон?

Она не обиделась. Она засмеялась — легко, свободно, и её зелёные глаза заискрились:

— Вытащила. Импланты мешают деторождению. Это вредно для ребёнка. А я хочу быть матерью. Понимаешь? Здоровой матерью.

— Ты ими гордилась. Ты же их в Турции делала. Говорила: «Я хочу, чтобы мужики сворачивали шеи».

— Я была глупая. — Она посмотрела на него ясными, счастливыми глазами. — Это всё было от неуверенности. А теперь я себя люблю. Понимаешь? Вот такую — без силикона, без филеров, с веснушками. Это я. Настоящая. Может, впервые в жизни.

Он молчал. Танька, которая говорила «я себя люблю» — без вызова, без бравады, а просто как факт — это было страшнее, чем если бы она его послала.

— Тань, — сказал он. — Ты же институт бросила. Ты орала: «К чёрту, меня тошнит от занудства».

— Да! — она снова засмеялась, и веснушки на носу запрыгали, а глаза, эти ярко-зелёные глаза, сияли так, что было больно смотреть. — Я была такая глупая! А теперь я кайфую от учёбы. Честно. Ты бы знал, как интересно. Я на возрастной психологии. Хочу с детьми работать.

Просто сидела и светилась. И он вдруг понял, что не может её оттолкнуть. Она была клёвая. Реально клёвая. И от этого внутри всё ломалось.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Слушай, а ты сейчас куда?

Она взглянула на телефон.

— У меня ещё одна пара через полчаса, — сказала она. — А потом я свободна. Знаешь что? Приходи ко мне вечером. Посидим, чай попьём, я расскажу, как живу. Ты расскажешь, как ты. Если хочешь, конечно.

Она порылась в сумке, вырвала листок из конспекта и написала адрес. Почерк ровный, аккуратный.

— Часов в семь, — сказала она. — Успеешь?

— Успею, — он кивнул, забирая листок.

Она улыбнулась, легко коснулась его руки и ушла, не оглянувшись. Он стоял и смотрел ей вслед. Рыжий хвост мелькал среди деревьев. Потом исчез.

Он остался один в сквере. В голове звенело. Время до вечера надо было как-то убить. А ещё лучше — залить.

Он развернулся и пошёл в сторону старого бара.

Глава 8. Бар

Старый бар на углу, где они когда-то отмечали удачные дела, оказался на месте. Та же дверь, тот же козырёк. Он толкнул дверь с предвкушением — и замер.

Внутри было светло. Чисто. На стенах — книжные полки. Вместо барной стойки — стеллаж с чаями.

— Это что? — спросил он у девушки за стойкой.

— Бук-кафе! — сказала она звонко. — У нас чай, травяные сборы. Хотите меню?

— Водка есть?

Девушка моргнула — на четверть секунды в глазах мелькнула заминка, — но тут же улыбнулась ещё теплее:

— Алкоголь вреден. Но у нас отличный ройбуш с чабрецом. Он успокаивает. И способствует ясности ума. Честное слово, вам понравится!

— Мне не надо ясности.

— Понимаю, — она наклонилась чуть вперёд, голос стал заговорщицким, почти интимным. — У вас трудный день, да? У меня тоже так бывает. А потом я выпью чаю — и всё проходит. Давайте я вам заварю. За счёт заведения. У нас акция «Первый раз — добро пожаловать».

Он сел. Чай принесли. Безвкусный, травяной. Он пил и смотрел, как люди вокруг обсуждают проекты, смеются, и смех этот — искренний, без подвоха.

Девушка у стойки поймала его взгляд и подмигнула: «Всё хорошо?» Он допил, встал и вышел. В голове стучало одно: выпить. По-настоящему.

Глава 9. Алкомаркет

За углом — он помнил до сантиметра — был алкомаркет. Крошечный, с мутным стеклопакетом и продавщицей Любой. Люба швыряла бутылку на прилавок и говорила: «Следующий». Он хотел Любу.

Он свернул за угол. Витрина сияла. Полки белые. На полках — комбинезоны, пинетки, погремушки. Вывеска: «МАЛЫШ».

Он замер. Вошёл. Пахло присыпкой.

— Добрый день! — девушка в пастельном халате подняла глаза и улыбнулась. — У вас малыш? У нас новое поступление бодиков!

— Водка. Бутылка. Здесь. Всегда. Была.

Она чуть наклонила голову, не теряя улыбки:

— Вы знаете, мы уже два года здесь. Здесь всегда был детский. А алкоголь… он же вреден. Особенно в вашем состоянии. Может, вам воды?

— Два года, — повторил он. — Здесь продают ползунки.

— Да! Посмотрите, — она подняла крошечную вещицу с вышитым зайцем. — Правда, мило? У вас точно нет малыша? Может, племянник? Или у друзей? Это отличный подарок.

Заяц смотрел на него. Не осуждал. Просто хотел, чтобы его купили.

Он вышел, не попрощавшись. Постоял на тротуаре. В левом кармане — пустота. В правом — смятая пачка. Пять сигарет. Пять грязных, вонючих, смертельно вредных сигарет — его последнее алиби.

Он закурил и пошёл прочь. Город был трезв. И он в нём — один. Тоже трезвый.

Но теперь у него была цель — адрес, написанный Танькиным новым почерком. И через несколько часов он пойдёт к ней.

Глава 10. У неё дома

Он позвонил в дверь ровно в семь. Она открыла — всё в той же блузке, с тем же хвостом, с теми же веснушками.

— Проходи, — сказала она просто.

Квартира была маленькая, но уютная. Книги на полках. Цветок на подоконнике. Никаких плакатов, никаких зеркал в полный рост, никаких шмоток, разбросанных по стульям. Чисто. Просто.

— Садись, — она кивнула на диван. — Я чайник поставлю.

Он сел. Огляделся. На журнальном столике лежала раскрытая книга — что-то по педагогике, с закладкой. Рядом — фотография. Он присмотрелся: Танька с какой-то пожилой женщиной, обе смеются. И Танька на фото была точно такая же, как сейчас — с веснушками, со своими губами, и глаза её, зелёные, сияли так, как он никогда не видел раньше.

— Это кто? — спросил он, когда она вернулась с чашками.

— Это моя куратор из программы, — она протянула ему чашку. Чай был чёрный, с сахаром, как она и обещала. Никакого чабреца. — Хорошая женщина. Помогает мне.

— В чём помогает? — он напрягся.

— Во всём. Разобраться в себе. Понять, чего я хочу. Я раньше вообще не понимала, чего хочу. А теперь понимаю. — Она села в кресло напротив, поджала ноги и обхватила чашку ладонями. Её зелёные глаза смотрели на него мягко, без вызова. — Я хочу быть полезной. Это такое… знаешь, как будто всю жизнь шла не туда, а потом развернулась и пошла туда. И всё сошлось.

Он пил чай и смотрел на неё. Она не агитировала. Она не произносила слово «миссия». Она просто рассказывала — и светилась.

— Тань, — сказал он осторожно. — А ты не думаешь, что это… ну, неправильно? Что тебя как будто подменили?

Она задумалась. Отпила чай. Потом поставила чашку на столик и посмотрела на него серьёзно. Её зелёные глаза стали глубже, темнее — как будто она смотрела внутрь себя.

— Знаешь, я тоже так думала. Сначала. Когда со мной это только начало происходить. Я боялась, что теряю себя. А потом поняла: я не теряю. Я нахожу. То, что было раньше — это не я. Это была броня. Это были травмы. А теперь я от них освободилась.

— Травмы? — он усмехнулся. — Тань, ты была самой наглой бабой в Москве.

— Я была самой несчастной, — сказала она тихо. Её зелёные глаза на секунду стали влажными, но она тут же моргнула и улыбнулась. — А теперь я счастлива. Это плохо?

Он не ответил. Потому что она сидела перед ним — тёплая, живая, с веснушками, без силикона, без филеров, с ярко-зелёными глазами, которые смотрели на него с любовью, — и была счастлива. Реально счастлива. И назвать это плохим у него язык не поворачивался.

Они сидели ещё час. Она рассказывала про учёбу, про преподавателей, про то, как трудно ей давалась математика, а теперь она её понимает. Он рассказывал про больницу, про таксиста, про трамвай, про бар, про алкомаркет. Она слушала и смеялась — не над ним, а над городом: «Да, тут все такие, это заразно!» — и от её смеха у него теплело внутри.

Один раз, когда она смеялась, её глаза встретились с его глазами — и он замер. В них мелькнуло что-то прежнее. Та самая искра. На секунду. На долю секунды. А потом снова — тепло, покой, любовь.

Когда стемнело, он поймал себя на том, что сидит и просто смотрит на неё. На её веснушки. На её живые губы. На то, как она поправляет волосы — без прежнего кокетства, а просто потому, что прядь выбилась из хвоста.