Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 80)
Но Рамазанов оказался дошлым прокурором. Он уже ознакомился с выводами комиссии и завел на летчиков уголовное дело. Его логика была предельно простой: вертолет стоит огромные деньги, за его ремонт должны платить те, кто виноват в аварии. И никакие доводы Казаркина на Равиля Мордановича не действовали. Для такого поведения у прокурора был свой резон.
Рамазанов не собирался задерживаться на Севере. Он прибыл сюда только для того, чтобы сделать быструю карьеру. А для этого надо было раскрутить несколько громких дел, проявить прокурорскую неуступчивость. По опыту работы он знал: если прокурор не находит общего языка с местным начальством из-за своей принципиальности, его быстро переводят на другое место. Причем, как правило, с повышением. Именно на это и рассчитывал Равиль Морданович. Такая «дыра», как Андреевское, была не для него.
Первым получил повестку в прокуратуру бортмеханик Сергей Рагулин. После допроса он зашел к Кондратьеву мрачный и почерневший. Они вышли на улицу, сели на крыльцо. Рагулин начал без предисловий:
— Я этому следователю говорю чистую правду. А он мне: сколько лет летаете вместе? Шесть? Значит, успели спеться...
Из его возмущения Кондратьев сделал вывод: говорить надо только правду, иначе запутаешься так, что сам себя посадишь. А правда заключалась в том, что экипаж выполнял прямое задание командира авиаотряда. А тот — просьбу первого секретаря райкома партии. Выходило, что Казаркин не хотел или не мог защитить летчиков. Но ведь и правду надо доказать.
Кондратьев начал перебирать в уме тех, кто мог бы ему помочь. Таких в Андреевском не нашлось. Единственным человеком, предложившим помощь, была Татьяна. Но что она может сделать? Кондратьев выслушал бортмеханика и, покачав головой, сказал:
— Ладно, иди. Я буду думать.
На следующий день у следователя прокуратуры Хлюпина побывал Кондратьев. Авария вертолета Хлюпина не интересовала. Он расследовал другие обстоятельства.
— Почему вы оказались на Юринской протоке? — не поднимая глаз, сухо и холодно спросил Хлюпин.
Саша Кондратьев закусил нижнюю губу и надолго задержался с ответом. Этот вопрос он предполагал и уже давно продумал несколько вариантов ответов следователю. Самым простым было бы сказать: «Машина забарахлила. Почувствовал, что до аэродрома не дотяну, начал искать место посадки». Но в таком случае он должен был сразу же сообщить о неполадке в диспетчерскую аэропорта. Он не сообщил. Значит, неполадки не было, а машина тем временем удалилась от трассы на сорок километров.
Саша все рассчитал. Когда поднимался с буровой, специально не сообщил диспетчеру о том, что взлетает. Он сказал об этом при заходе на посадку на Юринской протоке. Прикинул: для того, чтобы забрать Казаркина с его барахлом, уйдет ровно столько времени, сколько они летели от буровой до Юринской. Значит, время в полете будет совпадать тютелька в тютельку. И никакой промежуточной посадки не будет зафиксировано. Но именно это обстоятельство не позволяло сейчас соврать следователю. И Кондратьев откровенно сказал:
— Оказался там потому, что залетал за первым секретарем райкома.
— А вот первый секретарь райкома об этом даже не знал, — Хлюпин открыл папку, достал исписанный от руки лист бумаги и положил перед собой. Кондратьев понял, что это показания Казаркина.
— Как не знал? Ведь меня же послал за ним Цыбин, — Кондратьев привстал со стула, чтобы заглянуть в показания Казаркина.
— И Цыбин об этом не знал, — сказал Хлюпин, достал из папки второй исписанный лист и положил его поверх первого.
Кондратьев побледнел, провел ладонью по шее, спросил:
— Что я могу сделать?
— Написать правду. — Хлюпин подвинул ему чистый лист бумаги, положил ручку. — За осетрами вы туда летали, не за Казаркиным.
— У кого же мы могли их взять? — спросил неуступчиво Кондратьев. — Ведь, кроме Казаркина, там никого не было.
— Этот вопрос я вам должен задать, не вы мне, — Хлюпин откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки.
Кондратьев написал все, как было, подал листок следователю. Тот прочитал, велел поставить внизу число и подпись и сказал:
— Можешь идти домой, но ненадолго.
Кондратьев почувствовал всю безысходность своего положения, ему стало страшно. Выйдя из дверей прокуратуры, он в растерянности постоял несколько мгновений на тротуаре и пошел, ничего не видя перед собой. И только одна мысль терзала: неужто тюрьма? Оправдаться он не мог. Никаких документальных доказательств своей правоты у него не было. Вся надежда была на совесть Казаркина, на то, что он защитит, но, выходит, никакой совести у того не оказалось. Казаркин с Цыбиным спасали себя.
Кондратьев вспомнил холодные глаза Хлюпина и понял, что ему не выкрутиться. Особенно жалко стало детей и жену. Как они будут жить без него? В себя командир вертолета пришел только в центре поселка. Он остановился на тротуаре перед большим домом, поднял глаза и увидел вывеску «Редакция газеты «Северная звезда». Решение пришло сразу. Торопливым шагом, перескакивая через ступеньки, Кондратьев поднялся на второй этаж, открыл дверь с табличкой «Отдел промышленности» и, увидев за столом Таню, сказал:
— Пойдем, я расскажу тебе все.
— Мне этого мало, — ответила Таня. — Мне надо, чтобы вы все, каждый в отдельности, рассказали эту историю. А потом, когда я отпечатаю на машинке ваши рассказы, вы должны их подписать.
— Если тебе это надо, подпишем.
— Это надо не мне, а вам.
— Я же сказал: подпишем, — повторил Кондратьев.
Таня встала, закрыла дверь на ключ, достала диктофон и поставила на стол:
— Садись и рассказывай...
Вечером во время ужина она сказала Андрею:
— Похоже, мне придется писать материал об истории с вертолетом.
— Почему? — спросил Андрей.
— Я не вижу иного способа защитить ребят.
— И ты думаешь, газета им поможет?
— Смотря какая. Надо сначала написать, а потом думать, куда пристроить написанное. Может быть, посоветоваться в Среднесибирске?
Андрей наклонился к тарелке и молча начал есть. Татьяна не стала продолжать разговор, ждала, когда он заговорит сам.
— Я не верю газетам, — произнес Андрей. — Но попробуй. Чем черт не шутит. Во всяком случае ребятам от этого хуже не станет, — он немного помолчал и добавил: — Я сегодня заходил в Среднесибирске в объединенный авиаотряд.
— Ну и что? — спросила Татьяна.
— Сказали, что если хочу переучиваться на АН-24, надо немедленно оформлять документы.
— Так в чем дело? — удивилась Татьяна.
— Как в чем? — Андрей отложил вилку и посмотрел на жену. — Я же не могу решить этот вопрос без тебя.
— Когда ты снова летишь в Среднесибирск?
— Послезавтра.
— Вот и оформляй, — сказала Татьяна. — Я чувствую, что если еще год-два поживем здесь, начнем деградировать. Я, во всяком случае, точно. Районная газета высушивает мозги. От заданий Тутышкина я уже тупею. Каждый день одно и то же. Значит, ты считаешь, что мне стоит взяться за статью об аварии?
— Не прикидывайся наивной, — улыбнулся Андрей. — Я же тебя знаю. Ты уже давно решила взяться за это.
Утром Таня позвонила в райком. Ей сказали, что первый секретарь в отпуске. Она набрала его домашний номер. Трубку поднял сам Казаркин. Услышав его голос, Таня почувствовала, что ее начинает бить мандраж. Она понимала, что идет ва-банк и, если проиграет, моральные последствия могут оказаться тяжелыми. Многие из тех, с кем она общается сегодня, отвернутся от нее. Им надо жить, отношения с властью из-за Тани они портить не станут. Но она должна, должна защитить пилотов, иначе перестанет уважать себя.
— Николай Афанасьевич, — сказала Таня. — Мне крайне необходимо встретиться с вами.
— Это касается меня? — спросил Казаркин.
— Да.
В телефонной трубке послышалось тяжелое дыхание, пауза затянулась настолько, что Тане показалось: никакой встречи не будет. Но Казаркин, очевидно, подумав, спросил:
— Вы знаете, где я живу?
— Знаю, — ответила Таня.
— Тогда я вас жду.
Его неожиданная уступчивость насторожила Таню. Он, конечно, знал, зачем она идет к нему. И если согласился на встречу, значит, все продумал, выверил, решил. «Неужели он хочет сказать правду?» — подумала Таня, и от одной этой мысли почувствовала облегчение.
Николай Афанасьевич встретил ее у калитки, улыбнулся, поздоровавшись, пригласил в дом. Через небольшой коридорчик провел в гостиную. Указав Тане на стул, добродушно сказал:
— Может, здесь и побеседуем? Можем, конечно, пройти в кабинет, но для нашего разговора официальность, по-моему, ни к чему.
— Можно и здесь, — согласилась Таня.
Казаркин обернулся и крикнул в пространство:
— Люся, сделай нам, чай, — и, обратившись к Татьяне, спросил: — Может, кофе?
Татьяна от кофе отказалась. Жена Казаркина Людмила Петровна — она заведовала орготделом райисполкома, и Татьяна ее хорошо знала — ставя чашки на стол, перебросилась с Татьяной несколькими словами, при этом все время испытующе смотрела на нее. И это было естественно. Она бесспорно знала, зачем пришла в их дом Ростовцева. Подумав об этом, Таня представила Казаркина не как хозяина здешних мест, а как человека, у которого есть дом, есть жена, есть дети, и он, как любой другой, не хочет беды на свою голову.
Таня посмотрела Казаркину в лицо. Оно показалось ей постаревшим, а взгляд больших серых глаз, привыкший скрывать истинные мысли хозяина, усталым. Ей по-женски стало жаль Казаркина, и она подумала: может, оставить его в покое? Но мысль была мимолетной. Татьяна вспомнила самодурство этого человека, его бездарных выдвиженцев (один Фокин чего стоит), унизительные издевательства над людьми во время некоторых бюро райкома, циничное лицемерие, как, например, на конференции по книгам Брежнева... Многое, очень многое вспомнила Татьяна, но, странное дело, далекие беды далеких людей отступили перед бедой сидящего напротив человека. Беспредельно уставшего от груза забот о плане по проходке, по приросту запасов нефти и газа, лесозаготовкам, строительству, товарообороту, от всех иных планов, которые донимают его постоянно и требуют лжи, изворотливости, еще черт знает чего ради того, чтобы люди, стоящие над ним, тоже могли изворачиваться и лгать. Иначе им не удержать на плечах тот груз, который возложило на них государство. И Татьяна ждала, что Казаркин, глядя на нее усталыми серыми глазами, начнет изливать душу. Скажет, что и он тоже человек, что и ему необходим отдых, на который никогда нет времени, и поэтому он каждый год улетает на недельку расслабиться на Юринскую протоку. И всякий раз использует для этого вертолет, но никогда никаких происшествий с ним не было. А вот сейчас случилось. Пилоты здесь ни при чем, он берет всю ответственность на себя, и сам расхлебает заварившуюся кашу. Но разговор пошел совсем не так, как его нарисовала себе Татьяна.