Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 71)

— Я об этом никогда не слышал, — произнес Казаркин и почувствовал, что ему не хватает воздуха.

— Выпей и успокойся, — сказала Соня и протянула ему стакан с водкой. — Я в родственных отношениях с Ульяновыми не состою.

Казаркин, не видя ничего перед собой, дрожащей рукой взял стакан и с жадностью осушил его до дна. Несколько мгновений посидел, молча уставившись в одну точку. Соня вдруг цепко сжала его ладонь горячими пальцами и погладила ею свою щеку. Казаркин обвел взглядом пространство и с удивлением обнаружил, что они остались одни. Остальные куда-то исчезли. Лишь два человека копошились у катера. Это Марк Жоголь на четвереньках пытался по трапу залезть на палубу, а Краснов снизу подталкивал его. На брезенте рядом с Казаркиным лежало несколько нераспечатанных бутылок водки, всюду была разбросана закуска. Костер уже почти догорел, от него тянулась к воде тоненькая струйка белого дыма. Солнце давно зашло, но на Севере в это время года белые ночи. Вместо непроглядной тьмы с ослепительно яркими звездами над рекой стояли легкие сумерки.

— Покажи мне тайгу, — попросила Соня. — Я хочу посмотреть, как она выглядит.

Казаркин молча встал, протянул ей руку, и они пошли к соснам, высившимся на берегу. Все, что произошло потом, походило на нереальный сон. Соня прильнула к нему и начала целовать в губы. Казаркин, пытаясь высвободиться, неловко шагнул, оступился, и они упали в траву. Соня обняла его за шею и притянула к себе. Впервые за всю жизнь женщина, не стесняясь, жаждала его. Для того чтобы овладеть ею, не требовалось прилагать никаких усилий. Прикрыв глаза и обхватив руками за шею, Соня горячо дышала ему в лицо. Но именно в этот момент Казаркин протрезвел.

На него вдруг напал страх: а вдруг об этом узнают остальные? Ведь он не просто первый секретарь райкома, он на двадцать лет старше Сони. Со стыда сгореть можно... Оттолкнув Соню, Казаркин вскочил и направился к катеру.

Но едва Николай Афанасьевич поднялся по трапу, все его переживания показались ничтожными по сравнению с тем, что он увидел. Распластавшись в неестественной позе, с открытым, искаженным болью и ужасом ртом, на палубе лежал Марк Жоголь. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: с человеком случилось непоправимое. Казаркин бросился в каюту, чтобы найти врача студенческого отряда Кирилла, но его там не было. На диване, лежа на спине и выставив подбородок кверху, храпел Матвей Корзин. Казаркин трясущимися руками начал расталкивать его. Матвей перестал храпеть, открыл один глаз и бессмысленным взглядом уставился на Казаркина.

— Что с Жоголем? — схватив Матвея за отворот куртки и тряхнув так, что его голова стукнулась о валик дивана, спросил Казаркин.

Матвей открыл второй глаз и, обшарив каюту все тем же бессмысленным взглядом, хрипло выдавил из себя:

— А где он?

— На палубе лежит, бездыханный! — истерически крикнул Казаркин.

— Значит, умер, царство ему небесное, — сказал Матвей и, откинувшись на диван, снова захрапел.

Оставив испуганную, ничего не понимающую Соню рядом с Корзиным, Казаркин вылетел наверх, не глядя на Марка, кубарем скатился по трапу и побежал к лесу. Но у брезента, на котором лежали остатки пиршества, остановился. В голову пришла простая и ясная мысль о том, что надо уничтожить вещественные доказательства пьянки. Казаркин стал хватать пустые бутылки и выбрасывать в реку. Они плюхались в воду, вставали торчком и, выставив над гладью реки похожие на перископы пустые горлышки, плыли вниз по течению в сторону Таежного. И тут его взгляд упал на две бутылки, которые еще не успели распить. Он посмотрел на них, словно на омерзительных гадин, схватил за горлышко и, размахнувшись, забросил сначала одну, потом другую на самую стрежь. Бутылки, булькнув, тут же пошли на дно.

Казаркин ополоснул в реке руки и, пошатываясь, направился к тайге, где еще несколько минут назад был вместе с Соней. Он шел вдоль берега, все время оглядываясь на катер, и думал: как же могло случиться такое? Теперь для него рухнуло все — карьера, общественное положение, благополучие. Почему-то подумал, что если бы не пошел с Соней, мог бы еще спасти Марка. Ведь он видел, что Марк перебрал, видел, как почти волоком тащил его Краснов, когда тот по трапу взбирался на палубу. И тут же мысль перескочила на Остудина. По всей видимости, тот предвидел, что на рыбалке может случиться и такое, поэтому и не поехал на этот злополучный пикник.

Оказавшись за поворотом, откуда уже не было видно катера, Казаркин сел на песок, опустил голову, которая налилась какой-то невыносимой тяжестью, и, не шевелясь, просидел до самого утра. Мысленно он уже собрался в Среднесибирск на бюро обкома, где его обязательно исключат из партии и оставят без трудоустройства. А ведь он хотел, чтобы все было как можно лучше. Чтобы у Марка Жоголя о районе и области осталось самое хорошее впечатление...

Взошедшее солнце не развеселило его. Он понимал, что надо идти на катер, возвращаться в поселок и выполнять все формальности, связанные со смертью студента. В голове все время вертелось: отчего она могла наступить? Может, у него было больное сердце? Почему же тогда об этом не побеспокоился врач? Почему не помог? «Да и пил Марк вместе с врачом, я только присутствовал при этом, — продолжил свою мысль Казаркин. — И вышло-то на всю компанию всего две бутылки». Это была спасительная ниточка, за которую можно ухватиться.

Казаркин пружинисто встал, приподнялся на носках, разминая затекшие ноги, и направился к катеру. Еще на берегу услышал громкий смех в каюте. «Чему радуются? — подумал он. — Вылезли бы на палубу, и сразу бы всем стало не до смеха. Они, поди, уже забыли о своем комиссаре».

С тяжелым сердцем Казаркин поднялся по трапу, избегая смотреть в сторону носовой палубы, где он последний раз видел Марка Жоголя. Но все-таки повернул голову. Марка там не было. Спускаясь в каюту, Казаркин услышал его голос.

— Надо же, наш благодетель до того напился, — серьезным тоном говорил Марк, — что меня за мертвого принял.

В каюте раздался дружный хохот. Казаркин почувствовал, как его спина покрылась гусиной кожей, а на лице выступил холодный пот. Но это было не от неожиданной радости. Казаркин понял, что Марк и не собирался умирать, а специально принял такую позу, когда увидел поднимающегося на палубу первого секретаря райкома партии. Студенты просто разыграли его и теперь смеялись над тем, как он, Казаркин, попался на удочку. Он постоял несколько мгновений на ступеньках трапа, чтобы перевести дыхание и успокоиться. «Какие мерзавцы, — подумал Казаркин. — Додумались поставить такой спектакль». Он решительно шагнул вниз и рывком открыл дверь каюты.

Все студенты вместе с Красновым сидели за столом и выпивали. Увидев первого секретаря райкома, Марк Жоголь, закусывавший после очередной рюмки, от неожиданности задержал у рта ложку с икрой.

— Выпорол бы я тебя, — сурово произнес Казаркин и, сдвинув брови, направился к столу.

— За что? — спросил оторопевший Жоголь.

— За то, что и переел, и переспал, — сказал Казаркин, вспомнив лозунг, висевший в Таежном на стене студенческой столовой. Только сейчас до него дошел его смысл.

Соня подвинулась на диване, освободив место для Казаркина. Краснов налил рюмку и протянул первому секретарю райкома. Тот остановился у стола, взял рюмку из рук Краснова и, не глядя ни на кого, выпил. И только тут почувствовал, что с его плеч свалилась огромная гора.

— Предлагаю сойти на берег, попить горячего чайку и возвращаться в поселок, — сказал Казаркин, так и не сев на услужливо предложенное Соней место.

Их взгляды встретились. Он не прочитал ничего в ее глазах, лишь отметив еще раз, что они красивые. Студенты нехотя начали подниматься из-за стола, покачиваясь, потянулись на палубу. Когда мимо Казаркина проходил Краснов, он ухватил его за рукав и шипящим голосом сказал:

— А тебе за такие шутки стоило бы набить морду.

Краснов молча опустил голову и пожал плечами. Николай Афанасьевич понял, что студенты устроили розыгрыш без ведома Краснова. На железной палубе катера раздавался их громкий топот. Они опять смеялись, причем громче всех хохотала Соня. Казаркин прислушивался к смеху и снова думал о розыгрыше. В годы его молодости ничего подобного нельзя было представить. Ни такой пьянки, ни столь вольных нравов, ни тем более розыгрышей, от которых любого нормального человека может хватить кондрашка. И чем больше он думал, тем гаже становилось у него на душе. Пьянку затеял он сам, а студенты всего лишь естественный срез общества. Они ведут себя так, как их воспитали школа, вуз, родители. «Как их воспитала партия, — молотком ударила мысль в голове Казаркина. — У той же Сони даже к Ленину нет никакого уважения».

ВАРЯ

Остудин никак не мог привыкнуть к белым ночам. Они стирали границу, за которой кончалась работа и начинался отдых. Из-за этого он сильно уставал. Работы было много и на базе нефтеразведочной экспедиции, и на буровых, и он, увлекшись, часто не замечал времени. Иногда, взглянув на часы, с удивлением обнаруживал, что уже не семь вечера, как думал, а одиннадцать. Белая ночь искажала само понятие времени.

Но в эти дни уставал не только Остудин, уставали все работники экспедиции. Решение пробурить в этом году скважину на новой, находящейся на большом расстоянии от базы площади, требовало от каждого предельных усилий. Ведь скважина — это сотни тонн грузов, и все их надо доставить без дорог, на не приспособленном для этих целей транспорте. Несмотря на огромные масштабы бурения, в стране не выпускалась техника, предназначенная специально для геологов. Они сами были вынуждены приспосабливать к своим нуждам то, что делалось для других отраслей и армии.