Станислав Войтицкий – Кто убил Ксению Шумейко? (страница 14)

– Ладно, в общих чертах понятно. И как эта гипотеза привела вас в Доброе?

– Для меня это не гипотеза. И вот здесь вам придется либо поверить мне, либо нет. Для начала хочу сказать, что расщепление Вселенной в результате эксперимента с интерференцией не оказывает на мир какого-то значительного влияния. Неважно, куда полетел фотон – это никак не повлияет на окружающий мир. Можно предположить, что будет влиять, если наблюдатель решит сделать какой-то определенный выбор в жизни, основываясь на том, через какую щель пролетит фотон. И я говорю о чем-то глобальном, а не о выборе сорта сыра в магазине. Но ученые не принимают серьезных решений, основанных на слепом случае. И тогда расщепление остается очень локальным, еле заметным и изолированным. Теперь я скажу то, что во что вам будет трудно поверить. Я ощущаю расщепление Вселенной. Сложно описать это ощущение… Как будто вокруг нас натянуты вибрирующие струны, связывающие все воедино. Однако в некоторых местах они расслаблены и провисают куда-то еще, вовнутрь пространства. Как проталины на льду. Честно говоря, трудно описать свои ощущения. Я немало путешествовал по миру и нашел ряд таких зон. Но в Добром эта зона самая большая, что я чувствовал. И что самое плохое, она растет, и никто, кроме меня, этого не замечает.

В салоне на какое-то время воцарилось молчание. Я слышал только мерный рокот двигателя и поскрипывание расшатанного кузова. Не получив никаких встречных вопрос, Завьялов закончил:

– Когда вы во всем разберетесь и опасность минует, я обязательно вернусь сюда. Не переживайте, Екатерина Витальевна, мы снова все здесь наладим.

– Спасибо, Олег Вячеславович, – горячо поблагодарила его Резцова.

– Вот почему я здесь. Я вижу свою миссию в поиске причин описанной мной аномалии и ее ликвидации или хотя бы изоляции, потому что, боюсь, она угрожает всем нам чудовищными последствиями. Так что вы можете порой не понимать мои мотивы – но знайте, все, что я делал и планирую сделать – необходимо для всего мира. Как бы пафосно оно не звучало.

– Вопросов больше не имею, – спокойно сказал Устюгов.

Я бы предпочел быть подопытной крысой или ждать буку по ночам.

Салон погрузился в тишину, каждый задумался о своем.

***

Через час я услышал размеренный шум, постепенно усиливающийся. У дороги стоял покосившийся столбик с синей табличкой «р. Черная каменка». Я остановил машину на берегу. Сейчас это была полноводная река – мимо старых опор, оставшихся от старого моста, с шумом проносился грязно-бурый пенистый поток, разбивавшийся и вздымающийся у многочисленных каменистых препятствий и порогов.

Мы выбрались из «буханки».

– Да она метров сто в ширину, – сказал Устюгов и повернулся к Алдану. – Вот ты увидел. Как оцениваешь перспективы?

– Никаких. Слишком сильное течение. Вода грязная, не видно, как ехать. Камни слишком большие и не простят ошибок.

– Это все лирика. Глубина?

– Русло неровное, тем более все разлилось… Но место тут очень пологое. Летом можно пройти по камням, вообще ноги не замочив. Думаю, до полуметра в центре.

– Но это же ерунда. Максим, сколько позволяет «буханка»?

Спасибо армии родной, такие вещи я вызубрил наизусть.

– Семьсот миллиметров.

Правда, я сразу не сообразил, больше ли это, чем «полметра». Я изо всех сил напрягся. Метр – это тысяча миллиметров, это я помню. Половина – делим на два. На две равные части. Тысяча – это десять сотен. У меня на двух руках десять пальцев. На одной – пять. Значит, половина от тысячи – это пять сотен. То есть пятьсот. А семьсот – это семь сотен. Я вспомнил, сколько пальцев соответствует числу «семь», а сколько – числу «пять» и понял, что «буханка» должна пройти.

– Ну вот, – оживился Устюгов. – Прорвемся.

Я высказал сомнение:

– Мне трудно оценить влияние течения на автомобиль. Это же, считай, гигантский парус, будет здорово сносить. А ехать надо ровно и спокойно. Если заглохнет на глубине – может уже не завестись. Брод надо проверять вручную, но такой возможности нет – вода ледяная и течение может унести.

В разговор включилась Резцова.

– Знаете, от этого зависят жизни всех. И решение должно быть общим. Вы, товарищ Устюгов, много нам указывали, но мы до сих пор не в безопасности.

– Хотите разделить ответственность? – переспросил он ее удивленно. – Мне так даже лучше будет, спокойнее.

– Только голос Алдана не учитывается, – важно сказал Завьялов.

– Почему? Его жизнь тоже в опасности.

– Он потерял право на голос, когда отнял другую жизнь.

– Ладно, пусть у него будет право совещательного голоса. – Устюгов улыбался. – Вы знаете, демократические решения сейчас – это именно то, что нам нужно. Весь мой опыт говорит о том, что решения, принимаемые коллегиально в момент кризиса, очень хороши. Они иногда приводят к трупам, но зато никто не оказывается виноват. Итак, вот наши альтернативы: мы можем вернуться в поселок и попытаться проехать сколько можем по грунтовой дороге. Где надо, толкнем. Сколько мы проедем, Максим?

– Немного. Дождь был очень сильный, а дорога здесь не укатана. На дворе май, снег едва сошел, и земля высохнет не скоро. «Буханка» быстро завязнет. Нам придется идти пешком.

– До лагеря километров двести. Это где-то неделя-другая ходьбы по мокрой тайге, утопая в грязи. А еще Эрхан Кундулович считает, что спать в этих местах опасно для жизни. Но зато если идти еще и ночью, то дойдем быстрее, конечно.

– А что предлагаете вы?

– Попробовать протолкать машину через реку. На той стороне нормальная дорога, будем в безопасности сегодня вечером – завтра утром, сможем поесть, обогреться и выспаться. Если окажется, что машина через реку не идет, вернемся в поселок и перейдем к первому варианту.

– А если машина опрокинется? – спросил Алдан.

– Значит, будем идти лишних полтора дня. Принципиально это ничего не изменит.

– Мы промокнем. Температура воды – чуть выше ноля. Можем до берега не дойти.

– Через реку поеду только я или Максим. Мы протянем с «буханкой» веревку. Переберемся через реку вдоль нее, разожжем костер и обогреемся.

– Рискованно.

– Зато быстро. Идти пешком по тайге двести километров – тоже большой риск. Только это медленно. Все согласны, что у нас именно эти два варианта, может, кто-то предложит что-то другое?

Все замолчали.

– Тогда начнем голосовать. Я за попытку перейти вброд, – сказал Устюгов. – Олег Вячеславович?

– Я против. Это неразумно. Лучше идти пешком, к тому же вы не знаете, сколько может машина, возможно, мы сможем довольно далеко проехать.

– Понятно. Екатерина Витальевна?

– Я… я не знаю. И за то, и за это есть доводы.

– Но вы же сами хотели принимать решение, мы с вашей подачи тут рассуждаем.

– Ну… я положусь на мужчин.

– Ясно. Максим, ты что скажешь?

– Я приму любое решение большинства.

– От этого может зависеть твоя жизнь.

– Я уже сказал. Пусть решают другие.

– Странно, не ожидал от тебя… А что скажет Эрхан Кундулович?

– Нельзя идти вброд. Мы потеряем машину и можем потерять еще одного человека. Лучше потерпеть трудный путь. Постараемся не спать как можно дольше.

– Отлично, решение принято, – улыбнулся Завьялов.

– Не так быстро, – ответил Игорь. – Голос Алдана не считается.

– Ну, в случае ничьи он перевешивает.

– Мы о таком не договаривались. Он… как это… «отнял жизнь у другого человека», так что не имеет права голоса. Мы его мнение принимаем во внимание и можем изменить свое, но не более того. Так что придется Максиму или Екатерине Витальевне принять какое-то решение.

Он сердито уставился на нас.

– А то будем стоять и ничего не делать.

– Если мы будем переходить реку, машину поведу я. – сказал я. – Она хоть и не моя, но я за нее отвечаю, и если она перевернется, лучше я буду винить себя, чем кого-то из вас.

– Значит, ты за брод? – обрадовался Устюгов.

– Нет, не значит.

– А что же вы, Екатерина Витальевна? Постарайтесь забыть, что Олег Вячеславович поддерживает вас на плаву.

– Екатерина Витальевна, – спокойно сказал Завьялов – не забывайте, что именно я поддерживаю вас на плаву.

Какая ошибка от незнания женской психологии, удивительная для столь харизматичного человека! Резцова вспыхнула, повернулась к Устюгову и сказала максимально уверенно: