Станислав Смакотин – Немой пророк (страница 26)

Нет, это всё хорошо - Сестрорецкий завод, Кавказ и все дела - но я сюда пришёл вовсе не выслушивать советы о здоровье... Как поживают автоматы? Где опытные образцы и вообще - когда революционные винтовки будущего поступят на вооружение?! И поэтому, не став дослушивать поток ерунды, я перебиваю:

- Как поживают мои чертежи, Владимир Григорьевич? Доработали? Испытали уже надеюсь?

При этих словах штабс-капитан как-то съёживается, словно ему внезапно стало холодно. Руки начинают хаотично шарить по столу, будто хозяин их потерял там что-то важное. Так... Не понял?

- С вашими чертежами, Вячеслав Викторович, худо! - выдавливает, наконец, из себя хозяин беспокойных рук. - Совсем, худо...

И Фёдоров начинает рассказывать.

Новая конструкция настолько захватила молодого инженера, что чертежи, говоря современным языком, 'для презентации' были созданы за пару недель. Трезво рассудив, что не следует выдумывать новый калибр, тот сделал обе винтовки под патрон семь-шестьдесят два, как у 'Мосинки', только укороченный. Далее, по его словам, капитан настолько не сомневался в жизнеспособности идеи, что, не став дожидаться создания опытного образца, сразу же явился на комиссию Артиллерийского комитета. К слову, Артиллерийский комитет при главном артиллерийском управлении - орган, отвечающий за введение любых новых видов вооружения в царской армии. И вот тут, нежданно-негаданно начались проблемы. Едва представив доклад о новых автоматических винтовках, инженер внезапно столкнулся с самым серьёзным противодействием и жёсткой критикой разработок. Даже некий полковник Ростислав, Августович, простигосподи, Дурляхер, по словам Фёдорова - светлейшая голова и ясный ум, встал в непримиримую оппозицию к новаторскому оружию...

- Вы сейчас не шутите? - ошарашенно отодвигаю я предложенный чай. В голове моей никак не умещается мысль, что одни из самых совершенных образцов оружия двадцатого века кто-кто, а эксперты, могли не оценить. - Простите, а чем...

- Аргументировали? - горестно подсказывает собеседник.

- Да?..

- Будете смеяться, но главным достоинством обеих винтовок! - сокрушённо всплёскивает руками офицер.

- Их скорострельностью, что ли?!.. - окончательно обалдеваю я, переводя взгляд на портрет Кутузова. Как ни странно, но полководец, судя по выражению лица, явно тоже не на нашей с Фёдоровым стороне. Михайло Илларионович, ты-то - чего?..

- Именно скорострельностью, Вячеслав Викторович!

По словам Фёдорова, первый же заданный ему вопрос прозвучал именно о количестве расходуемых патронов. Конструктор же приблизительно определил его для Калаша - порядка 500 выстрелов в минуту, для М-16 - около шестисот, и восторженно назвал было цифру...

Меня осеняет догадка и я перебиваю:

- Где мы возьмём столько патронов? Это вам сказали, ведь так?

Молодой офицер угрюмо кивает. Повертев пальцами чайную ложечку и некоторое время помолчав, он продолжает:

- Все речи напоминали одна другую: современная концепция ведения боевых действий не предполагает расходования подобного количества боеприпасов... Каждому солдату по пулемёту - куда это годится? Приводили ещё в пример военную промышленность, тыловую составляющую, но... - он откладывает ложечку в сторону, звякнув о стол, - Я уже почти не слушал. Рекомендовали отложить бессмысленные с точки зрения комиссии проекты в сторону, сосредоточившись на создании новой пятизарядной винтовки...

Слушая рассказ Владимира Григорьевича Фёдорова, знаменитого в будущем русского оружейника, мне почему-то вспоминается одна статья. Статья, опубликованная в журнале 'Наука и техника' за год так восемьдесят восьмой - восемьдесят девятый. Где научным языком рассказывалось, что на буржуйском, ленивом Западе получило распространение вредное и абсолютно никчёмное устройство типа 'мышь'. Автор материала, довольно подробно расписавший на двух страницах всю бесполезность примочки, подытожил текст таким вот нравоучением: 'Учите команды DOS, товарищи. И всё получится!'.

Спустя два часа я уныло сижу в вагоне вечернего поезда, уносящего меня в Царское Село. Воздух вокруг наполнен той осенней сыростью, после которой выпавший снег воспринимается как долгожданное спасение, с радостной мыслью: 'ну наконец-то!'... Влага, кажется, поселилась везде: тонкой испариной на запотевшем окне, мелкими каплями на козырьке моей фуражки, тонкими ручейками, струящимися по полу - там, где её не впитал ворс ковра... Всё-таки вагон мягкий, другие по этому маршруту не ездят...

Вглядываясь в темноту за стеклом - в ней проступает отражение моего лица, я глубоко погружён в невесёлые размышления:

'Что я ещё могу сделать? Стучаться в кабинет военного министра? Генерала от инфантерии Редигера Александра Фёдоровича? Кричать, убеждать того в полной несостоятельности выводов 'Артиллерийского комитета'? Допустим, министр меня примет - должность моя позволяет подать тому рапорт. И что я в нём напишу? Ошиблись, мол, твои эксперты, а я, флигель-адъютант липовый, без роду без племени, знаю лучше? Итог предсказуем: пошлёт если не в дурку, то куда подальше... Да и не стоит мне светиться никакими рапортами - здесь, в Российской Империи я никто и звать меня - никак. Всё моё положение, должность и звание держатся исключительно на милости одного единственного лица, имя которому - Николай Второй. И только благодаря ему мне не задают никаких вопросов ни о происхождении, ни об образовании и родословной... А если и задают (встречаются такие смельчаки), то мне достаточно загадочно ответить: 'Не имею права рассказывать. Приказ Его Величества', и вопрос вроде бы как решён... Вроде бы, как... Знали бы такие вопрошающие, чем чреват для них мой рассказ о том - кто я, и откуда!..'

Паровоз даёт протяжный гудок, заставив меня встрепенуться. Ехать ещё не меньше часа, а пялиться в собственное отражение за окном - нет больше сил. В купе никого нет, и поэтому встав, я разминаю затёкшие плечи, делая примитивную гимнастику. Стараясь упражнениями заглушить ставшее уже привычным за последнее время нытьё в груди, на месте входа пули Азефа. Боткин утверждает, что со временем боль полностью утихнет - но, в общем, жить можно и так. Не сахарный, не растаю!

Открыв дверь, я выхожу в тамбур, разминая в руках твёрдую папиросу - курить можно и в купе, это не двадцать первый век, где вообще ничего нельзя, но я - дитя советского времени. Да и дышать после табачищем - совсем не хочется. Чиркнув спичкой и облокотившись о стенку, я прислушиваюсь размеренному к стуку колёс под полом. С раннего детства, находясь в поездах, мне нравилось сочинять незамысловатые стихи на ритм колёс. И сейчас мозг выдаёт непроизвольно: 'Тук-тук-тук, тук-тук-тук, поезд мчится, милый друг... Поезд мчится в никуда... Здравствуй гибель, да-да-да...'...

Поперхнувшись от неожиданности дымом, я ошалело смотрю под ноги. Туда, где скрыты столь странно стучащие колёса. Какая ещё гибель?! Что это за стишки?!..

Людей в поезд садилось нехарактерно мало - я заметил на перроне пять-шесть одиноких фигур. Интересно, есть ещё кто-то кроме меня в вагоне? В другие вроде бы зашло несколько человек, но это не электричка, из вагона в вагон перейти нельзя, до подобного конструкторская мысль ещё не додумалась. Большинство потенциальных пассажиров сегодня на торжествах в Зимнем - во дворце по случаю открытия первой Думы даётся бал, который будет длиться до поздней ночи. Поэтому состав в Царское Село идёт почти пустым...

По спине вдруг пробегают мурашки и мне становится... Пока ещё не страшно, нет, но как-то зябко, что ли? Я поёживаюсь, гоня прочь неизвестно откуда пришедшие рифмы. Мало ли, навеяло одиночеством...

До ушей долетает посторонний звук. Мне не послышалось? На фоне ровного перестука колёс похоже, что нет... Словно кто-то кашлянул в одном из купе. Мало ли? Ну, едут ещё пассажиры, возможно... Что удивительного? Видимо у меня, похоже, сдают нервы... Что немудрено на фоне последних событий последних месяцев, но всё же...

Всё же, быстро потушив окурок, я с силой дёргаю ручку своего купе.

- Господин военный!!! Постойте!

От звука голоса я вздрагиваю, будто меня ударило током. Так. Я тут не один. Хоть какая-то определённость! Удивительно, да? Ехать на поезде в Царское Село с кем-то! Аномалия! Теперь надо сделать усилие и посмотреть, кто зовёт. Ну же, возьми себя в руки, тряпка!!! В дурку съедешь с подобными предчувствиями, а это не двадцать первый век со всеми 'правами человека'. В местных психушках, между прочим, такие эксперименты над больными ставят, что...

Оставив ладонь на дверной ручке, я медленно, очень медленно, стараясь не показывать неожиданно охватившего меня смятения, поворачиваю голову. С противоположного конца коридора ко мне идёт слегка полноватый мужчина, одетый в серое пальто, на голове чёрный котелок. Идёт не торопясь, расслабленно, окаймлённое стриженной бородкой лицо его даже излучает, как и положено, лёгкую улыбку. Так ведь принято в обществе - всегда чуть извинительно улыбаться, когда тебе что-то требуется от незнакомого человека?

Надо что-то ответить? Что ему надо, хотя бы? Давай же, иначе буду выглядеть совсем глупо - замер на месте, держусь за дверь. Молчу, как идиот - что обо мне подумают?

- Чем обязан? - мой голос кажется хриплым до неузнаваемости. К чему мозг выдал эти дурацкие стишки?!