Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 51)

Попытка вновь провалиться в сон, спрятавшись от взгляда «Совести», немедленно пресекается новым газетчиком под окном. У этого голос посолидней — видать, уже подросток:

— …Мукден отбит! Мукден отбит!.. Слава богу, слава богу… Трагическая гибель генерала Линевича…

Оп-па!.. Сон снимает, как не бывало. Через секунду ноги уже в тапочках, руки лихорадочно напяливают халат. «Фига себе, жаль деда-то…» — бормочу я, приоткрывая дверь купе. Взгляд немедленно упирается в жандармскую спину. Мой рост — метр восемьдесят пять, но чтобы заглянуть тому в лицо, голову приходится немилосердно задирать…

— Эй… Газету принести можешь? О ранении Линевича?

На макушке пожарной каланчи возникает голова в лихих усищах и фуражке. Оглядев окрестности и обнаружив наконец меня, голова отрицательно мотается:

— Не положено…

Все верно, отлучаться ему нельзя. Денно и нощно отряд жандармерии охраняет персону особой важности, везомую в Петербург к самому… Даже когда я хожу в сортир, простите, за дверью тяжко дышит такой вот хлопец. На перрон меня тоже не выпустят. Но… Россия же матушка! Строгость законов чем у нас компенсируется? Правильно, исконной русской бедой — повальным взяточничеством! Щас все решим.

Мятая купюра незаметно перекочевывает из моей ладони в его. Пробыв там чуть-чуть, непонятным образом исчезает в просторах обшлага. Будто пылесосом втянулась — чудеса, да и только! Такие фокусы наблюдал лишь у себя в будущем, в автомобиле одного из подразделений полиции. Той, в частности, что зовется «дорожной»…

— Сделаем!.. — не оглядываясь, шепчет каланча, и я закрываю дверь.

Какая колоссальная все-таки разница. Еще совсем недавно меня тоже охраняли жандармы. Правда, те охраняли опасного, важного преступника. Эти же — оберегают меня от предполагаемых таковых. В обоих случаях исходные данные вроде бы схожие, но чувствуешь себя — совсем иначе!

Через пару минут я жадно утыкаюсь в пахнущий свежей типографской краской листок.

Верхним заголовком, жирными буквами, короткий текст:

«Срочная телеграмма с фронтов. Главнокомандующий Маньчжурской армией, генерал-адъютант Н.П. Линевич убит во время сражения за Мукден. Японцы оставили город после упорных боев».

 Все.

Разочарованный, я отбрасываю газету, но в последний момент глаза ловят название издания, и сердце нещадно екает: «Народная летопись», Новониколаевск…

В растрепанных чувствах я подбегаю к окну, откидывая шторку. Передо мной небольшое деревянное строение с претензией на изысканность: крыша над входом выполнена в виде двух причудливых зубцов, выкрашено свежей белой краской… И только-то? Так вот как ты выглядел раньше, вокзал будущего мегаполиса? Сколько раз я тут проезжал… Буду то есть проезжать… Лет через сто!

Третьи уже сутки я мчусь в личном поезде премьер-министра Витте в Петербург. Конечно же я подозревал, что когда-нибудь пересеку эту точку. Но в глубине души надеялся, что произойдет это ночью и я не замечу…

Отсюда ведь до моего Томска — рукой подать! Двести камэ по прямой… И Линевич погиб… Ведь славный был старикан, пусть даже и арестован я был с его ведома. Царствие небесное, что тут скажешь…

Протяжный гудок и толчок пола под ногами возвещают о том, что паровоз прицеплен. Еще через минуту вокзал страгивается с места, начиная отодвигаться в сторону. Пока окончательно не исчезает за краем окошка. А я все стою и стою, бессмысленно провожая взглядом деревянные избы. Но вскоре и они скрываются из виду. Уступая место почти ровному, зеленому ковру деревьев.

После непродолжительного рассказа, в течение которого глаза премьера Витте, как мне казалось, вот-вот выскочат из орбит, тот наконец перебивает меня:

— Итоги войны?.. В вашем, якобы несостоявшемся, прошлом?

— Портсмутский мир, заключенный в Америке, ваше высокопревосходительство…

При этих словах на лице графа проявляются неподдельные признаки интереса:

— Вот как? Действительно, Америка рассматривалась в качестве страны для переговоров с японцами… Крайне любопытно, господин…

— Смирнов!

— …О Портсмуте известно только государю, мне да нескольким доверенным лицам… — продолжает он, задумчиво переводя взгляд на Мищенко. — Еще факты! Те, что произойдут в ближайшем будущем и известны только вам! Быстрей!

Нет, не зря я все же томился в застенках, аки молодой орел! Раздумывая и вспоминая. Вспоминая и запоминая… Фактов в наличии навалом, и к подобному повороту я вполне был готов. Встретившись взглядом с генералом, я будто читаю в его глазах: «Давай же, не подкачай!.. На кону слишком многое!..» — Брови его хмурятся.

— Манифест его величества о создании первого парламента…

— Когда? — Премьер буквально привстает с места, тяжело дыша.

— Август, первая половина!

— Сами выборы?!. — Офигевший Витте, кажется, вошел в раж. Опершись руками о доску стола, буквально насквозь буравит меня взглядом. От былой важности и величия нет и следа — передо мной сейчас, скорее, азартный игрок. Поймавший удачу за талию и сам до конца в это не верящий.

— Январь, ваше высокопревосходительство!..

— Поразительно… — Взяв наконец себя в руки, граф усаживается на место. Обалдевше переводя взгляд с меня на Павла Ивановича и обратно. Что-то коротко чиркнув в большом блокноте, быстро достает из нагрудного кармана часы: — Пять минут, господин…

— Смирнов! — От его голоса по спине начинают бежать мурашки.

— …Даю вам на то, чтобы предоставить доказательства того, что вы не ловкий мистификатор. Павел Иванович, при всем моем уважении… — Граф прикладывает к груди руку. — Прошу вас все это время не произносить ни слова! Жду!..

Тик-так… Тик-так… Пять минут? Почему именно пять? Не десять, не семь, не две?

Внимательная пара глаз следит за мной. Пара зрачков, словно у матерого волка, наблюдающего за добычей. Тик-так… Какие доказательства? Где я их ему возьму?!

Тишину в кабинете можно пощупать рукой — вот она, упругая, как резина. Состоящая из человеческого напряжения трех присутствующих здесь и движения стрелки часов… Тик-так…

От напряжения по спине начинает прокладывать путь холодная струйка пота. Я отлично чувствую ее дорогу: добежав до лопаток, та делает изгиб, спускаясь в русло позвоночника… Тик… Так! Стискиваю зубы до хруста в них. Нет, так нельзя! Зубы надо беречь, здесь, в прошлом, стоматология в зачаточн…

Внезапно меня осеняет:

— Ваше высокопревосходительство, при вас имеется врач? Здесь, в этом здании? — Кажется, у тебя сейчас будут доказательства! Не может столь большой человек в возрасте переться на край страны без личного доктора! Зуб даю!

— Врач? — Витте удивленно смотрит на меня. Кажется, и Мищенко тоже.

— Доктор. Если это возможно, вызовите его сюда!

Помедлив мгновение, Сергей Юльевич согласно кивает, вдавливая кнопку звонка:

— Иван Яковлевич, голубчик… Пригласите сюда немедленно Владимира Семеновича! Дело срочное, попросите поторопиться!

Когда усы Марио исчезают за дверью, тот вопросительно подымает брови:

— Доктор сейчас придет. Но… Что вы хотите ему показать?

Эх, Витте, Витте… Уж точно ничего неприличного, будь спокоен. Хотя хотелось бы, говоря честно… Будь у меня пирсинг на пупе с надписью «Сочи-2014», к примеру, — с удовольствием продемонстрировал бы и его. Или кардиостимулятор вживленный, с выбитым клеймом… Например, какая-нибудь «Новосибирскмедэлектроника — две тыщи сколько-нибудь». Который мне точно скоро понадобится, с вашими гребаными проверками! Нет чтобы просто поверить на слово, и все?!. Что я могу показать, кроме зубов? Точнее, пломб с коронками. Которые так ошеломили тогда доктора Надеина на «Суворове».

— Зубы, ваше превосходительство.

— Зубы?! — почти в унисон произносят они с Павлом Ивановичем.

— Зубы.

Низенький человек с чемоданчиком без стука вбегает в кабинет. На обеспокоенном лице неподдельное выражение тревоги:

— Сергей Юльевич?..

Премьер молча указывает в мою сторону. Что, что мне надо сделать? Сказать «А-а-а-а-а…»?

Лысая совесть упорно следит за моими перемещениями по купе. Ей-богу, имеется вот у этого портрета некое коварное свойство — в каком бы месте я ни оказался, взгляд изображенной персоны неотступно следует за мной. И впрямь «Совесть»…

Щелчок, и красивый медальон в который уже раз за этот день распахивается. С фотографии на меня смотрит та, у которой два большущих, широко распахнутых глаза. Пара глазищ таких, и ничего больше… Словно популярный смайлик в соцсетях, смех один да и только!

На этом изображении Елена Алексеевна в широкополой шляпе, светлая тонкая кожа лица и шеи незаметно переходит в кружевное, такое же светлое, платье… Повернувшись к «Совести» спиной, я несколько минут рассматриваю портрет… Чуть помедлив, все же открыто разворачиваюсь к портрету лицом — смотри, «Совесть». В общем, скрывать от тебя теперь точно нечего!

Спустя полчаса после осмотра ротовой полости я сижу на подоконнике в пустынном теперь коридоре. Все просители распущены — приема у премьера больше не будет… Похоже, долго. За моей спиной вовсю бурлит городская жизнь: стук копыт о булыжники, грохот проезжающих телег и повозок, чьи-то крики и брань…

Затянувшееся молчание нарушает Павел Иванович:

— Ну что же, господин Смирнов… Можно вас поздравить! — Чуть насмешливый взгляд генерала, как всегда, загадочен. Никогда по нему не поймешь, веселится он или всерьез… Но на сей раз, похоже, основания имеются: составление текста телеграммы его величеству там, за дверью кабинета, — совсем не шутка. Собственно, граф Витте и попросил нас обождать в коридоре. Запершись с секретарем и отменив все встречи.