Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 50)
Только не здесь… Нет-нет-нет, только не сейчас! Откуда?.. Такое бывает лишь в кино, мать вашу!.. Ну, НА ХРЕНА??? Скажите еще, что она ходила просить за меня?!. У самого Витте? Ха!!! Чушь собачья… Чушь, бред и… Не бывает так!!! Со мной — точно!
Всем женщинам нужно лишь одно: бабло и успех! И на хрена им разжалованный поручик? Каторжник практически! Жены декабристов, скажете?!. Нет их в помине! Я-то знаю, сколько баб у тебя было, ну?
Предпоследняя — бросила сразу после аварии, когда передо мной торчала угроза инвалидности. Прямым текстом заявила, что «дом-то ты уже не построишь, Слава, так что…». Правда, не ожидала, дура, что я смогу полностью восстановиться… Что и сделал. И не в последнюю очередь — ей назло.
Те, что были до нее? Бывали, да. У одной вскрыл переписку в соцсетях — любовник. Другая — испарилась, когда влез в долги. Еще одна — мечтала прописаться в городе, тьфу… Да и та, что осталась на берегу моря… Положа руку на сердце, совсем не уверен, что все еще одна. Три месяца срок солидный, а та… Девица бойкая!
И уж точно, это могу сказать со стопроцентной уверенностью: ни одна из тех не побежала бы просить за меня у премьер-министра. Зуб даю! Учитывая короткое знакомство и отсутствие материальной выгоды — по-любому! Всегда в этой жизни приходилось рассчитывать исключительно на собственные силы… А тут…
Миллион мыслей проносится в голове за долю секунды. Заплаканные глаза Елены Алексеевны наконец останавливаются на мне. И без того огромные, они открываются еще шире, взирая на меня из-под длинных ресниц. Удивление, радость, недоверие, страх… боль — все это мгновенно отражается в ее взгляде…
— Прошу, ваше превосходительство! И вас, господин… — Секретарь уже оставил девушку в покое, делая приглашающий жест.
— Смирнов! — подсказывает ему Мищенко, делая шаг к двери. При звуке моей фамилии девушка вздрагивает.
Не в силах сдвинуться с места, я будто прирос к полу, глядя на Куропаткину. Что называется, не в силах отвести взгляда… Та, в свою очередь, на меня — казачья форма, надо полагать, изумления не убавила… Надо что-то делать!.. Не смогу ее потерять во второй раз! Нет, не отдам! Моя!!! Теперь — уж точно!
Под изумленным взглядом Мищенко я делаю к ней два быстрых шага. Невежливо оттолкнув по дороге какого-то дядьку с бантом на груди — пшел вон!
Запах духов все тот же… Нежный и удивительный! Как те цветущие акации, что растут у входа в ее дом…
Наплевав на окружающих, на вытянувшегося секретаря и самого Витте, я нагибаюсь к ее уху:
— Дождитесь меня, умоляю! Хорошо?.. — Мой шепот, кажется, слышат все окружающие. Плевать! Это моя женщина!
Ну же? Ответь, скажи, что да! И все будет хорошо: я поговорю с Витте, спасу твою Россию и тебя с нею… Буду с тобой до конца своих дней! Не знаю еще как, но буду — точно! Клянусь тебе! Ну?..
Хоть бы легкий кивок в ответ! Хоть движение ресницами! Один взгляд? Но — нет. Молча отстранившись, она гордо разворачивается в сторону выхода. Стук каблучков о дубовый паркет и прямая спина — вот все, что мне достается… Женщина!
Не знаю, дошел ли до окружающих весь трагизм мизансцены? Или просто подумали: невоспитанный грубиян-казак на глазах у честного народа позволил себе шепнуть что-то даме? Какой баналит! И куда только смотрит генерал, что привел с собой это быдло? Вот она, наша армия…
Крепкая рука берет меня под локоть, сжимаясь на сгибе.
— Нас ждут, господин Смирнов… — Спокойный голос генерала приводит меня в чувство. — Поторопитесь! — Локоть уже, кажется, обхватили кузнечные тиски.
Действительно… Да и с чего ты взял, что ходила сюда она из-за тебя? Придумал? С какой стати ей, даме высшего света, просить за какого-то ряженого уголовника… Который то поручик, то арестант, то рядовой казак? Какие-нибудь дрязги, связанные с папам наверняка… Господином Куропаткиным. Земельные, возможно, да мало ли что? А о тебе… Ты для нее никто, Слава. Оне даже разговаривать не желают непонятно с кем…
И, стряхнув с себя наваждение, я покорно следую за генералом в распахнутую дверь кабинета. Впрочем, на сей раз почему-то без уныния… Возможно, предчувствую, что это вовсе не конец? Хорошо бы!
События последних нескольких дней настолько непредсказуемо повернули мою жизнь с ног на голову, что удивить меня чем-либо сейчас — крайне трудно. И окажись в комнате за столом кто угодно, хоть мать Тереза — и ее принял бы как должное. Удивился бы, конечно, сперва, но поведал бы о будущем, как пить дать. Сказал бы — так, мол, и так, уважаемая мать, но в будущем все — хреново! И если не уделите мне должного внимания, то и грядущее ответит соответствующим образом. Такие вот дела, мать! Единственного не понимаю — так это почему вас звать Сергеем Юльевичем, уж простите за дерзость?..
Впрочем, человек, сидящий напротив, напоминает мать Терезу меньше всего: крупных габаритов фигура в гражданском костюме с аккуратно повязанным галстуком. Из-под высокого лба с зачесанными назад волосами на меня смотрят умные, внимательные глаза. Густая, но тщательно подстриженная борода дополняет образ человека делового, с замашками, как бы это выразиться… Властными, что ли? О таких людях можно смело сказать, что приказывать они умеют и привыкли. Что, в общем, не отменяет их умения схватывать все на лету. Потому-то они там, на самых верхах, и оказались, в общем… Странно, я частенько сравниваю незнакомых людей с теми или иными известными персонажами. Водится за мной такой грешок, бывает… Но в данном случае — ничегошеньки не могу придумать! Как чистый лист!
— Ваше высокопревосходительство, добрый день!.. — Мищенко вытягивается, отдавая честь. — Возвращаясь к нашей утренней беседе… — заговаривает было он.
— Полно, Павел Иванович, отбросим регалии…
Человек неожиданно легко встает из-за стола, подходя к нам. Оказавшись к тому же высоченного роста. Пожав генералу руку, здоровяк не тормозит, переключая внимание на меня:
— Речь в нашем разговоре шла о вас, господин…
Возникает неловкая пауза. Я бессмысленно таращусь на Витте (ясное дело, в голове моей сейчас одна мадемуазель Куропаткина), тот — явно ждет моей фамилии… А Павел Иванович, очевидно, решил, что представлюсь я сам…
— Смирнов, ваше высокопревосходительство! — наконец возвращаюсь я в бренный мир, вытягивая руки по швам. — Вячеслав Викторович!
— Итак, господин Смирнов… — При упоминании моих инициалов граф почему-то задумчиво смотрит на дверь, будто услыхав что-то знакомое. — Павел Иванович сообщил, будто вы располагаете крайне важной и полезной информацией о нашем Отечестве…
Остановившись напротив, премьер буравит меня пристальным взглядом, после чего продолжает:
— …Не стану интересоваться у вас, каким образом вы сумели оказаться тут, с нами… — Он разводит руками, едва заметно подмигивая Мищенко. — Но, раз уж оказались, да еще и по такой протекции… Буду рад вас выслушать, и крайне внимательно!
Замерев в компании этих двух людей, одного — в генеральских погонах, другого — в ранге премьера, я неожиданно ловлю себя на мысли, что не знаю, с чего начать. Действительно, сколько можно? Рассказывать Матавкину о гибели всех его надежд и, как оказалось, о смерти его собственной… Затем — все то же, но Рожественскому. После — врать Линевичу про то, чего не было, и чуть-чуть о том, что было. За бутылкой водки в степях Маньчжурии делиться с Мищенко правдой, что берег ото всех, и, стоя напротив финансовых воротил и продавшего тебя адмирала, изворачиваться и юлить… Чтобы оказаться тут в итоге. Что же мне рассказать теперь, сейчас? Когда я как нельзя ближе подошел к той персоне, которая и решает все в этом государстве? Можно предположить, что именно он выслушает меня следующим.
Я поднимаю глаза. С портрета над столом на меня молча взирает тот, приставкой к имени которого частенько употребляют «Кровавый». После одноименного воскресенья… Так ли это на самом деле? В конце концов, именно к нему, Слава, ты так долго шел. Так что — вперед, остался один шаг!
Почти привычно уже набираю полную грудь воздуха.
— Ваше высокопревосходительство, знаю, это прозвучит странно и неправдоподобно, но все же… — Я распрямляю плечи, глядя Витте прямо в глаза. — Я попал сюда, в тысяча девятьсот пятый год, из двадцать первого века. Из две тысячи шестнадцатого года…
— Сенсация, сенсация!!! — Писклявый голосок заставляет вогнуться внутрь барабанные перепонки. — Морское сражение у Сахаринских берегов, япошки повержены! Сенсация…
Эвона как… Именно «Сахаринских»? Не Сахалинских, нет?.. Я с трудом открываю глаза. Действительно, пацану-газетчику надо в реанимации работать. Покойников будить то есть… Будет спрос!
Информация у газетчика явно устаревшая — о том, что эскадра Рожественского сумела неожиданно атаковать десантные пароходы, стало известно еще вчерашним вечером. Сопровождающий десант отряд адмирала Камимуры завязал было сражение, но вскоре ретировался, оставив поле боя за русскими. Дальнейших подробностей, судя по выкрикам парня, пока нет. И газета у него явно давешняя…
Вытягиваясь на диване, я до боли зажмуриваю глаза — как же здорово все-таки вот так, без забот и волнений, просто поваляться в кровати… Давно ли это было в последний раз?
Со стены на меня угрюмо глядит портрет пожилого лысого дядьки в шитом золотом мундире. Сколько ни искал под ним хоть какой-нибудь надписи, сколь ни разглядывал вдоль и поперек — мужик так и остался мною неидентифицирован. А спросить стесняюсь: я человек скромный, да и стыдно показывать свою дремучесть. Про себя я все же окрестил того «Совестью». Да-да, взгляд выпученных глаз так и проникает в самое оно. Нутро…