Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 52)
— Спасибо…
— А чего так грустны? — Взгляд направлен куда-то мимо меня, в окно. Причем уже с целую минуту.
Пожимаю плечами в ответ. Что здесь скажешь? Как-то так…
Генерал задумчиво крутит ус:
— Хм… И когда это вы успели так покорить сердце мадемуазель Куропаткиной?.. — Он делает ударение на слове «так».
Я вздрагиваю, встрепенувшись. Так ты, Павел Иванович, ее тогда узнал, оказывается?
— …Знавал ее еще юной девочкой… — продолжает он, не обращая на меня никакого внимания. — Выросла — в красавицу на выданье. Не находите? Взгляните же на улицу! — Прищуренные глаза с озорной искрой встречаются с моими.
Что-о-о-о-о? Едва не сшибая с ног вовремя отошедшего генерала, я совершаю балетный прыжок, которому позавидовала бы Майя Плисецкая… Где?!
Знакомая белая шляпа… Она! Ждет, не ушла никуда!.. К ней, скорее!!!
Твердая рука останавливает меня уже на бегу. Будто локоть угодил в капкан.
— Стойте же, Вячеслав Викторович… — Мищенко оглядывается на дверь кабинета. — Не спешите…
Я непонимающе смотрю в шальные глаза. Чего ты опять удумал, Пал Ваныч?
— …Посмотрите же на себя. Ничего необычного не находите?
Что не так? Я Слава Смирнов, а чего еще?..
— Насколько я понимаю, необходимо объяснение, почему вы не поручик, а простой казак? И не лучше ли будет, если протекцию сделаю я?.. — Прищуривается, становясь серьезным. — Генерал Мищенко? Впрочем, решать вам.
Я замираю в нерешительности. Если бы это предложил мне кто-то другой — хрен там… Не легенда русско-японской, с огромным авторитетом в армии…
— …Скажу я немногое… — продолжает он, и лицо его становится строгим, как никогда. — То, что вы сами вряд ли о себе расскажете, насколько я вас знаю, господин Смирнов. — Рука его разжимается, освобождая меня. — Но избранница ваша — обязана об этом знать. Люди часто бывают слишком скромны, и не всегда это идет им на пользу…
Ровные шаги гулко отдаются по коридору, удаляясь.
Прислонившись к стене, я тоскливо считаю секунды. Часто они летят, незаметно составляя из себя часы и даже сутки. А теперь вот… Сейчас я легко могу ощутить каждую, что миновала. Задержавшись в ней, прожив даже целую жизнь в этом длинном, бесконечном временном отрезке!
Окончательно измучившись после первых же десяти, я впускаю в голову самые идиотские мысли. И не стоит осуждать меня за них — кто любил по-настоящему, тот поймет… В окно сознательно не смотрю: какая-то неведомая сила не дает этого сделать.
Вот он, наверное, подошел к ней… Официальный поклон, как положено. Она, конечно, покраснела до ушей, он вежливо предлагает его выслушать. А я, получается, рассказал ему о нас? Идиот… Мало того, что сперва поручик, затем каторжник без погон, теперь вообще — рядовой казак… Так еще и трепло, выходит, последнее?.. Да она сейчас, зная эту натуру, просто сбежит оттуда, забыв меня, как страшный сон! Эх, Слава, Слава…
Окно в паре шагов, стоит лишь подойти и выглянуть. Но… Нет, не хочу! Нельзя…
А что он ей скажет? Скажет, служил-де у меня такой, и все дела? Попросил старшего по званию все объяснить? Сам не смог?!. Она тем более слушать не станет — подумает к тому же, что еще и трус! Трепло, значит, и трус последний… Ах да — каторжник и вообще непонятно кто…
Наконец, когда я, доведя себя до ручки, уже кляну себя последними словами за опрометчивость и тупость, далекий звук нарушает тишину помещения. Сердце замирает, останавливаясь. Цок, цок… Когда шел Мищенко, это звучало совсем не так!!! Топ-топ это звучало! А здесь…
Не шевелясь, я слушаю приближающиеся легкие женские шаги. Нежные и почти невесомые. Самые лучшие шаги в этом мире и всех временах!!! Клянусь!
За окном поезда непроглядная темень, лишь перестук колес да мерное покачивание говорят о том, что состав движется. За время путешествия гостем в премьерском поезде я порядком одичал — бомльшую часть времени провожу в полном одиночестве. Мне разрешено, конечно, передвигаться по вагону, даже посещать ресторан, но… Повсюду в спину дышат молчаливые телохранители из жандармерии. И временами мне начинает казаться, что мое заточение тут, в этом поезде, — немногим отличается от арестантского вагона. Лишь прутья клетки покрылись позолотой, да и та — не настоящая…
После ответной телеграммы от императора с распоряжением немедленно доставить меня в Петербург Сергей Юльевич занял принципиальную позицию: практически не разговаривает со мной сам, лишь регулярно навещая с вопросами — не нуждаюсь ли в чем… И крайне недружелюбно относится к моим контактам с кем бы то ни было… В частности, с Мищенко, что едет в этом же поезде, я виделся буквально несколько раз, да и то — мельком…
Транссиб, что мелькает за окном, произвел на меня кошмарное… Нет, даже не так. Ужасное впечатление! За внешним лоском станций с непременным начальником при полном параде (как же, такая персона едет!) и несколькими прихлебателями поблизости кроется бездонная дыра нищеты. Стоит поезду преодолеть участок перрона, как за окном немедленно возникают покосившиеся избы. Редкие купола церквей с облезшей от времени позолотой торчат будто руки утопающих. Повсюду оборванные люди, одетые непонятно во что, и — абсолютная убогость и разруха. Которая не так заметна была во Владивостоке — там армия, флот и какой-никакой, но — город с портом. Зато отчаянно бросается в глаза тут, на пересекающей Российскую империю магистрали…
На чем ты стоишь, матушка? На таких вот оборванных крестьянах? На внешнем лоске и показухе, за которой — пустота и озлобленность? И это и есть опора твоего режима? Будто колосс из глины? Глиняный колосс то бишь?..
Тусклый свет ночника очерчивает лежащую на столе газету «Столичные ведомости». От махрового числа пятидневной давности — видно, получили из встречного поезда. На первой полосе, сверху, где в советское время изображались ордена Ленина и Красного Знамени, — небольшая статья под многозначительным заголовком:
«Наместник Его Императорского Величества на Дальнем Востоке вице-адмирал Е.И. Алексеев отозван в Петербург вместе с главнокомандующим Тихоокеанской эскадрой вице-адмиралом З.П. Рожественским…»
О великом князе — ни слова. Но, подозреваю, и тот тоже едет сейчас в Петербург. Предстать пред недовольные очи его величества…
Я так и не знаю, что подвигло меня соврать им об отречении государя. Как не ведаю и о том, что премьер-министр написал его величеству в телеграмме: с текстом ее меня никто не знакомил, разумеется. Помню лишь, как загорелись у Витте глаза, когда я сообщил ему об этой своей лжи… Будто у хищника, долго выслеживающего все никак не дающуюся добычу. Которая наконец пришла к нему самолично — вот она я, бери! И, похоже, он взял…
Едва слышный скрип открываемой двери в купе — петли тут смазаны, и каждый раз я вздрагиваю от неожиданности. Как и сейчас. Очередной визит Сергея Юльевича, ясное дело… Навещает меня каждый вечер перед сном, принося свежую газету. Смешно, как в том анекдоте: «Не знаю, кого везут, но за рулем — генерал…» А мне вот — премьер-министр газеты носит… Самолично! Правда, крайне немногословен мой газетчик, лишь интересуется самочувствием и настроением.
— Как себя чувствуете? — Фигура в дверях, по обыкновению, одета в строгий костюм. Ни разу, надо сказать, не видел Витте пусть даже без галстука: всегда строг, подтянут.
— Обычно, ваше высокопревосходительство… — поднимаюсь я навстречу. — Как человек из будущего в тысяча девятьсот пятом! — пытаюсь пошутить я, но тот пропускает остроту мимо ушей.
— Я принес вам свежую газету, господин Смирнов… — бросает он на трельяж бумажный листок.
— Благодарю, ваше… — Произнося эти слова, я ожидаю хлопка двери. Однако, против обыкновения, фигура продолжает стоять, замерев на месте. — …дительство! — удивленно заканчиваю я. Что такое? В нарушение всех традиций, ты решил обсудить погоду?..
— Вчерашним утром, по прибытии эскадры во Владивосток, стала известна одна трагическая новость, господин Смирнов… — Голос графа звучит ровно и спокойно, но отчего-то мне вдруг становится не по себе. — Мне только что передали телеграмму на последней станции.
Любопытство спросить, что за новость, подавляется внезапно мелькнувшей в голове догадкой. Нет-нет-нет, не может быть… Неужели?!.
— По пути из Сахалина во Владивосток на броненосце «Князь Суворов» скончался отозванный в Петербург Зиновий Петрович Рожественский… От внезапной остановки сердца, — коротко заканчивает он и, чуточку помедлив, молча выходит прочь. Оставляя меня в одиночестве стоять посреди купе.
Нехитрая цепочка людей немедленно выстраивается в ряд, как бы я ни гнал от себя подобные мысли: Матавкин — Данчич — Рожественский — Линевич… Все они знали, откуда я, пусть Данчич только догадывался. Но — хранил у себя сторублевку, этого, очевидно, хватило…
Получается, я приношу смерть тем, кому рассказываю послезнание?.. Нет, не может быть… От мыслей, кто может быть следующим, у меня мутится в голове. О моем происхождении знает еще несколько человек: Алексеев, князь Романов, только что вышедший отсюда граф Витте и, возможно, уже сам Николай Второй… И — еще один близкий мне человек… Последнюю фамилию мне крайне тяжело произнести. Но, делая над собой усилие, я все же завершаю этот ряд: и генерал Мищенко. Тот самый, что едет сейчас в этом поезде!