Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 42)

Выпрямившись, я внимательно оглядываю всех троих. Симпатии из которых у меня не вызывает никто. Только вот простым отсутствием симпатии тут не обойтись. Никак.

Молчание прерывает Александр Михайлович.

— Ну-с, поведайте же нам, господин… — Тот вопросительно подымает левую бровь.

— Смирнов! — услужливо подсказывает Рожественский.

— …Господин Смирнов, нам, несведущим простофилям, о вашем чудесном, невероятном происхождении? — Голос князя звучит почти ласково. Разговаривают так обычно с юными хулиганами в детской комнате милиции, мои воспоминания из личного опыта. За подобной лаской скрыто, как правило, холодное предупреждение: либо я тебя, стервец, о стенку размажу и пойдешь на малолетку, либо расскажешь, с кем бил стекла в здании школы по соседству. Выбирай!

Про малолетку, кстати, полная фигня — штраф максимум, да и то родителям. В отличие от данного случая. Эти перцы настроены серьезно.

Итак, передо мной сейчас, помимо трех важных господ, два варианта. Первый и самый простой — уйти в полный отказ и отрицаловку. Мол, ничего не знаю, ни о чем таком не ведаю, ничего дурного не хотел и не желал. Соврал о будущем — да, но исключительно из корыстных побуждений, дяденьки. Потому отпустите меня, болезного, на все четыре стороны. А документы с деньгами и приборчик, что у Рожественского, — так бес попутал, окаянный! Документы подделал, устройство нечистое — подобрал где-то. И дело с концом… Пойдет?

Хм… Во-первых, не поверят — чересчур много улик. И это еще если Рожественский, что глядит на меня сейчас саблезубым тигром, не все безобразовым бандюкам рассказал. О том, как его пронесло от Цусимы, к примеру, благодаря исключительно мне… Во-вторых, разозлю их откровенным враньем, чего подобные личности терпеть не могут. И упечь меня на каторгу хоть бы и за мошенничество с офицерской формой им ничего не стоит. И это если на каторгу еще, а то есть места и подальше… А туда я пока — сам не хочу. Мне и тут, на земле, хорошо Россию спасать. Так что — не пойдет.

Я тоскливо переминаюсь с ноги на ногу в нерешительности. Под взглядами трех пар глаз. Впрочем, у Алексеева солидный ячмень, так что глаз не шесть, а пять целых три пятых. Скорее, даже семь десятых примерно… Не суть.

Вариант два. Поскольку роль сумасшедшего или мошенника меня не устраивает, остается признаться вчистую. Да только… Нет, не вчистую! Я внимательно оглядываю лица напротив. Ощущение, что стою перед судом. Так, наверное, и есть. Во всяком случае, судьба моя сейчас в руках этих господ, у которых свои планы. А что, если… От пришедшей в голову мысли меня бросает в жар. А что, если, Слава, попытаться сыграть на их интересах? Сыграл ведь ты на амбициозности Линевича, спровоцировав наступление в Маньчжурии? Которого не должно было быть! И оно сейчас идет полным ходом, это самое наступление! Допустим, ты из будущего и придерживаешься этой легенды. Допустим, поведаешь им или выдумаешь ту информацию, которая их устроит… Мой внутренний оппонент немедленно возмущается:

«А КАКАЯ их устроит? Ты ведь о них толком ничегошеньки не знаешь!»

Оппонент прав. Но… Ни на каторгу, ни в петлю чертовски не хочется.

«А это мы попробуем выяснить в процессе разговора, любезнейший… — мысленно парирую я сам себе. — Учись уже импровизировать! При необходимости — ври! Главное, не завирайся и помни, что это не те люди, которые тебе нужны. Они — совсем не Мищенки. И раз уж на тебя свалился крест попаданца, влияющего на судьбы Родины, неси его до последнего! Держи ухо востро, шевели мозгами. Зная Рожественского и его самолюбие, не думаю, чтобы он рассказал им слишком много. И выложенное им — сто процентов не противоречит его интересам. Зуб даю! Все, поехали, зрители ждут!»

— Поведать о том, как я сюда попал? — впервые за все время открываю я рот.

— Именно, милейший. Мы все в нетерпении! — Князь Михалыч нетерпеливо постукивает по столу золоченым пером.

Ну и ладно. Я откашливаюсь.

— Катаясь на прогулочном катере близ берегов Вьетнама… — начинаю я.

— Аннама? — немедленно перебивает Алексеев.

— У нас он называется Вьетнам!

Экий ты… Умный.

— Евгений Иванович, давайте же послушаем господина!.. — с недовольством хмурится великий князь. — Продолжайте, мы все внимание!

— Так вот, случайно выпав за борт катера…

Монотонным голосом я бубню о попадании на «Суворов». После чего, опуская подробности и исподтишка наблюдая за слушателями (а особенно за напрягшимся Рожественским), внятно излагаю, как и без того выигранное Россией Корейское сражение (на этих словах адмирал заметно расслабляется) прошло немного лучше благодаря моим скромным воспоминаниям…

— …Таким образом, потери японцев состоялись несколько бомльшими, чем это было в действительности… — При этих словах я замираю. Попал, не попал?

Попал. Адмирал-победитель с гордым видом оглядывает окружающих. Мол, что я вам говорил?

Яркий луч солнца пробивается сквозь запыленное окно кабинета номер один Морского собрания Владивостока. Попадая на золотой эполет наместника Алексеева, отражаясь от него и отсвечивая мне прямиком в глаза. Хороший, светлый знак! Ведь если я сейчас попал в точку и Рожественский сияет, как начищенный самовар, то… То это значит, письма моего он этим господам не показывал! Потому что в моем ему письме, я это точно помню, было упомянуто о Цусимском, несостоявшемся разгроме. И это значит… Что у меня развязаны руки. То есть язык.

Не знаю, подстраховала меня тогда судьба, когда я писал на корабле те строки, или так вышло случайно, но теперь ясно одно: адмирал будет молчать о нем, аки рыба. И в какой-то степени сейчас даже на моей стороне (расскажи я о том, что случилось в реальности, тому бы точно не поздоровилось). А ты ведь рисковал, адмирал. Вдруг я изложил бы все так, как знаю? Тогда зачем ты все разболтал, с какой целью? Пока нет ответа. Но, очевидно, скоро появится.

Наместник и князь переглядываются между собой, причем князь кивает тому. Едва заметно, но я все же замечаю.

Пора, впрочем, брать ситуацию в свои руки. Надо, чтобы ребята мне всерьез доверяли. Во всяком случае, главный из них. Сражение, адмирал, это все понятно, но… Что я могу предложить тебе, твое высочество? Для доверия? О чем можешь знать только ты и не могут, к примеру, они?.. Внезапно меня осеняет. Ну, получай гранату, фашист.

— Ваше высочество, позвольте сообщить вам то, о чем наверняка не знает никто? За исключением, возможно, вас?

Лица всей троицы вытягиваются. Особливо «высочества» — явно не ожидал инициативы. То ли еще будет, ребята!

Рожественский и Алексеев молча проглатывают пощечину. Чуть помедлив, князь подымается из-за стола, неспешно двигаясь в мою сторону. Меня обволакивает странным запахом наверняка очень изысканного одеколона того времени. Но только не для меня — парфюмерия князя напоминает мне первую пользованную после бритья в моем отрочестве. То есть наидешевейший «Шипр».

— Скажу вам на ухо… — Тот явно опасается, останавливаясь в метре. Ну же, ты ведь не трус? Давай ближе!

Когда князь все-таки подходит вплотную, я нагибаюсь к его уху (тот ниже на целую голову):

— У цесаревича Алексея диагностировано тяжелейшее заболевание… — Чуть помолчав, я по слогам выговариваю название: — Гемофилия, ваше высочество.

Сказать, что тот вздрогнул, — не сказать ничего. Скорее, отскочил, как от змеи. Что, опять попал?

Глядя на вмиг побелевшего отпрыска Романовых, я удовлетворенно отмечаю про себя: «Теперь-то ты мне будешь верить, как пить дать. Тайна, скрываемая тщательнейшим образом!»

Ошеломленно дойдя до своего места, тот усаживается в кресло с каменным лицом.

Осталась последняя проверка, и надо пользоваться ситуацией. Пока Рожественский и Алексеев пускают слюни от любопытства, а князь переваривает мое послезнание об Алексее, о котором знает лишь самый близкий круг.

— Позвольте вопрос, господа? — Я понимаю, что наглею вконец, но коли глотают, надо действовать. Мне крайне необходимо выяснить для себя еще кое-что.

Александр Михайлович согласно кивает.

— Могу я рассчитывать на скорейшую встречу с государем Российской империи? — Удар, похоже, не в бровь, а в глаз. Внимательно наблюдая за реакцией, я стараюсь не пропустить ни единого мимического движения. Итак… Рожественский потупил взгляд. У Алексеева дернулся ячмень, а великий князь… Великий князь, справившись с шоком, уже мило улыбается мне. Так, как это обычно делают все чиновники, без исключения. Заранее зная, что помогать тебе не намерен:

— Конечно же, господин Смирнов. Но… — разводит он радушно руками. — Все мы тут государевы люди, состоящие на службе его величества. И если вы истинный патриот России, — сурово хмурит он брови, — то сперва должны сообщить нам, как вашим друзьям, все, чем владеете!..

Все понятно, ребята. Родня, адмиралы, наместники… Никто мне такой встречи не организует, как пить дать. Более того… Очень похоже, что, выкачав из меня необходимое, учитывая ваши методы, вы просто от меня избавитесь, как от ненужного мусора. И… В гробу я видал таких друзей, господа! Надо отсюда выбираться, Слава. И как можно скорей! Чего там Мищенко, кстати? Планирует меня выручать, нет?

Огромные напольные часы в углу отбивают время. Одиннадцать утра, прошло больше суток с момента ареста. Надо тянуть резину, Слава. Выдавая им то, что те хотят слышать. Дозированно и со смыслом.