Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 41)

А вот, очевидно, и наша цель маячит на горизонте. Знакомое здание Морского собрания! А я ничуть и не сомневался, кстати говоря. Рядом с крыльцом припаркован автомобиль, что большая редкость тут. Ничуть не сомневаюсь, что прибывшая в нем персона — по мою, Смирнова, душу. Ну-с, поглядим!

— Тпрр-у! — натягивает поводья жандарм на козлах.

Пролетка тормозит у самого крыльца. Дежурный лейтенант на входе явно удивлен, но виду не подает, невозмутимо прохаживаясь взад-вперед. Ротмистр, что встречал меня, выскакивает из задней коляски, быстро подбегая к нему. Начиная что-то лопотать, нервно жестикулируя. Снисходительно выслушав жандарма, офицер согласно кивает, с интересом провожая меня взглядом. Наверняка не каждый день сюда привозят бывших поручиков с содранными погонами… Кажется, у того даже знакомое лицо… Возможно, встречались где-то на пристани, в ожидании катеров к кораблям? Да, брат. Бывает и такое. Когда меня проводят мимо, я стараюсь не смотреть в его сторону.

В отличие от моего прошлого посещения, нынче здесь совсем пусто — большинство вешалок не заняты. Даже швейцар-гардеробщик, уютно устроившись в уголке на стуле, тихонько дремлет, посапывая в бороду. Впрочем, раздевать ведь особо некого? Лето на дворе… Гулкое эхо наших шагов разносится по коридорам, догоняя нас откуда-то из-под высоких арочных потолков. Массивные двойные двери проплывают мимо одна за другой: «Какая из них моя? За которой меня ожидает развязка этого затянувшегося действа? Кто, наконец, тот самый загадочный вершитель моей и без того не самой простой судьбы? Витте? Или еще кто-нибудь?..»

Один поворот коридора, затем сворачиваем во второй… Начинается ковровая дорожка — верный признак пути к начальству. Работает во всех веках и временах. Ноги по щиколотку утопают в мягком ворсе, жандармы по бокам подтянулись и как-то притихли. Походка шагающего впереди ротмистра приобретает парадную выправку. Скоро придем? Наконец сворачиваем в последнее ответвление, оказавшееся тупиком. В конце которого — массивная двухстворчатая дверь, больше напоминающая ворота. Рядом — охраняющий ее лейтенант в парадке и аксельбантах. Полезная информация отсутствует, кроме номерка с золоченой цифрой «1», — разумеется, не на лейтенанте. На двери… Пришли, штоль?

Наша процессия останавливается, поскольку идти дальше некуда. Стражник молча кивает, и начальник конвоя, откашлявшись, робко стучит в косяк. Едва слышно, одними лишь костяшками пальцев.

— Войдите! — раздается голос, явно привыкший повелевать. Ну, что ж, мне не впервой с такими сталкиваться. Удивить трудно!

Делаю несколько шагов в услужливо распахнутую дверь. В гордом одиночестве и с лицом пофигиста. Жандармы остаются снаружи, закрывая за мной створку. Ну и? Где тут Витте, мать его?

Прямо передо мной массивный, вытянутый стол. С одного края которого, ничуть меня не удивляя, на меня зырит старый знакомый — адмирал Зиновий Петрович Рожественский, собственными персонами. Сами собой в памяти всплывают строки лирической песни: «…Как жизнь без любви, весна без листвы, листва без грозы… И что-то там — без молнии!..» Еще бы! Удивился бы скорей, если бы тебя тут не увидел, дорогой… Карма моя восседает в парадном на сей раз мундире. При орденах и треуголке, что для нее (кармы) большая редкость — как правило, старина всегда предпочитал прикрывать лысину фуражками.

С другого конца важно пялится солидный незнакомый дядька приблизительно годов Рожественского. Также в адмиральском мундире с эполетами и золотыми аксельбантами, висящими на усыпанной орденами груди. Средних размеров борода и высокий лоб с залысиной делают того чем-то похожим на Карла Маркса, как я моментально его про себя и обзываю. Не имея, впрочем, никаких оснований считать, что это не так.

То, что умер давно, — не беда… Я вот вообще не родился еще, так что с того? Стою ведь тут? А ему что мешает? Восстал из гроба, к примеру, да пришел послушать, о чем умные люди говорят. А форма — ну, мало ли… Мундир запасной у Рожественского в карты выиграл, к примеру!..

Соблазнительная картинка продувающего покойному Карлу Марксу в очко Рожественского не успевает даже нарисоваться, напрочь затмеваясь третьей фигурой по центру стола. При взгляде на которую я едва не проглатываю язык от неожиданности. И есть, надо сказать, отчего.

Под потолком, как и положено в больших кабинетах сего места и времени, обрамленный в ажурную золотую раму, размещен вездесущий портрет самодержца всея империи. Выписанный весьма тщательно и, как правило, являющийся репродукцией с одной картины. Прямо на меня из-под этого изображения взирает человек, отличающийся от оригинала разве только трехмерной проекцией. Собственно, сам Николай Второй, что ли?!.

Мать-мать…

Я несколько раз ошарашенно перевожу взгляд наверх, затем обратно. Сходство почти идеальное, хотя… Приглядевшись внимательней, все же замечаю некоторые различия — сидящий напротив выглядит чуть старше своего изображения. Лет на пять-семь… Впрочем, портрет-то когда писался? Вчера, что ли?..

Вихрь мыслей ураганом кружится в голове, не давая прийти в себя от шока: «…Значит, его величество, Витте и Рожественский?!. Тот, который Карл Маркс, — это же явно Витте? Хотя… Какого ляда он в адмиральском мундире-то? Был ведь гражданским премьером. Может, я чего-то не знаю? Я про него вообще ничего не помню… Или жандарм наврал?!. О приезде царя-то знать должен был!.. А где же свита, окружение?.. Десятки генералов и министров, снующих вокруг?..»

Тем временем вся троица с интересом оглядывает меня с ног до головы. И если во взгляде Рожественского я читаю некое даже сожаление вроде: «Вот посмотрите, до чего докатился сей господин… Попробовал бы на «Суворове» появиться в таком виде, я бы ему… Хотя я и не такое видал за годы службы. Война… Простим недотепе!» — то двое других глядят скорее с холодным любопытством. Как на заспиртованного младенца-урода в Кунсткамере. Оживи он на секунду — тут же отпрянут с отвращением. А так — осматривать можно, почему же и нет?.. Интересно!

Первым затянувшееся молчание нарушает Рожественский. «На правах старого знакомого…» — едва успеваю отметить я про себя.

— Господа… — громко откашливается тот.

Та-а-а-а-ак… Это когда это ты государя «господином» называл? Ваше величество, и никого тут нет окромя! Все остальные — пошли побоку! Здесь что-то не то…

— …Перед вами этот самый… — На этом месте адмирал запинается, подбирая нужное слово. Не найдя ничего лучше, продолжает: — Гражданин, господа. Доказательства уникальности коего я вам давеча приводил, вы все видели сами… — Говоря все это, он старается на меня не смотреть, отводя глаза в сторону.

Краска мгновенно заливает мне лицо, бросая в жар. Первые же слова, а я уже чувствую себя, как оплеванный… Впрочем, чего же ты хотел после арестантского-то вагона?

А я ведь тебя спас фактически, Зиновий Петрович. От позора и унижения. Эх ты… «Тот самый гражданин…» Тьфу! Да еще при самом государе!

— Видим, Зиновий Петрович… — От звука этого голоса по моей коже бегут мурашки. Потому что никому из моих современников с Николаем Вторым разговаривать не приходилось. Я, похоже, самый первый!

— …Также заметно, что господин сей весьма успешно сменил незаконно данную вами… — он выделяет последние два слова, отчего Рожественский втягивает голову в плечи, — форму поручика по адмиралтейству на пехотный мундир офицера… — Его величество недобро усмехается в усы. — Вы и впрямь считаете, что все изложенное вам этим господином столь правдоподобно, что заслуживает хоть какого-то внимания?

— Александр Михайлович, я ведь уже рассказывал… — виновато начинает адмирал.

Чего?!. Александр Михайлович? Так ты никакой не император, а великий князь всего лишь?.. Какого же хрена голову мне морочишь!

От сердца словно отлегает камень, сам не знаю почему. Значит, великий князь… Насколько понимаю, дядя царствующей особы, не так ли? Та-а-а-ак… А второй кто?

В этот самый момент в разговор вступает второй, что Карл Маркс. И услужливая память помогает его немедленно идентифицировать, с потрохами. Потому что никакой он не Витте и вовсе не премьер. Даже не Карл Маркс.

— Господа, давайте уже к делам, прошу! — Бородач нервозно постукивает по столу пальцами. — Обсудив этот вопрос единожды, мы теряем ценное время сейчас! — Он явно нервничает от происходящего. Значит, есть отчего?

— Евгений Иванович глаголет дело, господа. — Великий князь хлопает ладонью по столу. — Давайте же побеседуем с самим… гражданином, так сказать. То ли ловким мошенником, то ли посланцем грядущего?

Взгляды всего ареопага вновь устремляются на меня.

Итак. Бородач, который Карл Маркс, — наместник царя на Дальнем Востоке, адмирал Алексеев. Тот самый, вместо которого пришел Куропаткин и который окончательно сдулся после Цусимы, потеряв должность и место. Теперь — точно не потеряет, так как Цусимы не было.

Второй — великий князь, дядя царствующего Николая-два. Человек при делах империи и член царствующей семьи как-никак.

Третий хоть и пешка, но все относительно в мире сем. А в общем, эти ребята (как минимум двое из них) — представители той самой безобразовской клики, насколько догадываюсь. Здесь я уверен на все сто, потому что про нее когда-то приходилось даже читать. Влиятельной при дворе группировки тогдашних олигархов, что во многом и спровоцировала эту войну. Попал ты, похоже, как кур в ощип, Слава. И, судя по сорванным погонам, аресту и полным игнорам тебя во время беседы, церемониться с тобой эти парни явно не станут. У них свои интересы, в которых ты, попаданец из будущего, либо им поможешь, либо… От последнего «либо» по спине вновь пробегают мурашки.