Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 44)
Какую-то секунду мы молча смотрим друг на друга, после чего меня бесцеремонно разворачивают в сторону: «Пшел скорей…» — и от ее огромных, увлажненных глаз остается лишь отпечаток в душе. Клеймо, которого не стереть никаким усилием воли…
Жандармы, пролетка, яркое полуденное солнце — все это я наблюдаю, будто находясь в бредовом полусне. Мелькающие мимо здания, кварталы, полоска моря с кораблями вдали — ничто не воспринимается моим сознанием, хоть и является частью жизни вокруг.
Почему-то лишь сейчас, после этой встречи я окончательно осознаю, что все. И не просто «все», а — ВСЕ. Закончено. И от этого становится нестерпимо больно.
Я переживал один раз в той, прошлой, жизни нечто подобное. И стоило мне это «нечто» брошенного института, потери всех друзей и едва не стоило всего остального. Трясясь на жестком сиденье пролетки, я невольно возвращаюсь мыслями в прошлое.
Света. Та, что была частью жизни, которая всегда с тобой, где бы ты ни был. Прожив вместе четыре года, будучи молодыми студентами, она — Томского универа, я — Политеха, мы каждое утро просыпались вместе. Ругаясь, мирясь, встречая по утрам рассветы, крепко обнявшись и провожая вечерами закаты. Она — на моем плече, я — приобняв ее родное, близкое тело, гордый от счастья бытия с любимой девушкой. Нигде и никогда мы не появлялись порознь — все окружающие воспринимали нас крепкой, соединенной навсегда парой. Впереди неизбежно маячила семья, будущие дети и отличные перспективы двух не самых глупых людей с хорошим образованием. Все кончилось в один миг, когда, проснувшись как-то утром и по привычке захотев поцеловать, я услышал от нее:
— Знаешь, Слава, а я сегодня ухожу… — Привстав и сидя на кровати, она смотрела на меня очень серьезно.
— Куда?.. — Все еще ничего не понимая, я шутливо пытался ее обнять.
— От тебя. У меня появился другой. Ухожу навсегда. Прощай!
И, резко поднявшись, Света быстро оделась.
В таком же точно полусне, как и сейчас, я наблюдал, как она собирает вещи. Их оказалось не так много — пара больших сумок, какие-то банки с соленьями, что привозили ей родители… И когда она, засовывая эти невмещающиеся никуда банки, вдруг спросила:
— Слав, хочешь, я оставлю их у тебя? Или забрать потом?
Спросила даже, кажется, чуть улыбнувшись. Вот в тот самый момент я и понял окончательно, что ВСЕ.
После была заваленная в хлам сессия, отчисление из института, нежелание видеть кого бы то ни было и стойкая ненависть к каким-либо отношениям больше одного раза. Ну, двух-трех, но опять же зараз… Ежедневное спиртное, грозившее алкоголизмом, и грозные повестки из военкомата в почтовом ящике. Очухавшись примерно через год, я нашел силы все восстановить тогда, взявшись за ум, — институт и военную кафедру я все-таки закончил. А вот сейчас…
Я поднимаю голову, ошалело оглядываясь по сторонам. Мы едем где-то за городом, дорога лежит вдоль моря. Туда, где находится остров Русский… Слева видны гигантские земляные валы со встроенными в них сооружениями, окна каких-то казематов… Сверху, над ними, отчетливо просматриваются стволы орудийной батареи.
Не понял… Меня что, везут прямиком во Владивостокскую крепость?..
Будто в подтверждение моих мыслей, коляска сворачивает к большим металлическим воротам.
Ротмистр соскакивает с подножки, торопливо семеня к часовому с винтовкой. Тот указывает ему дальше — туда, где у небольшой двери, расположенной в створках, вальяжно курит офицер. Бегло посмотрев врученную бумагу, тот громко кричит кому-то:
— Отпирай!
Скрипя и сопротивляясь, ржавые петли все же выполняют возложенную на них нехитрую функцию: с трудом подаваясь, перед коляской открывается приличный зазор. В него мы и въезжаем. Двери закрываются с тем же неприятным скрежетом, больно царапая слух.
Прочитанный еще в юности роман «Граф Монте-Кристо», как и любимый фильм на эту тему, в общем, недалеки от окружающей меня действительности. Разве у Эдмона Дантеса камера была раз в десять попросторней. Судя по кино, присутствовали в ней даже ступеньки и высокий сводчатый потолок. И вообще в сравнении с Владивостокской крепостью бедолага-изгнанник существовал в своем замке еще со всеми удобствами. Здесь же аббату Фариа элементарно неоткуда было бы вылезать — и без того узкое пространство камеры загромождено кроватью и стулом. А если бы каким-то чудом тот все-таки умудрился проделать ко мне лаз и пригласить к себе, то… То не успела бы моя задница исчезнуть в норе, как в крепости немедленно подняли бы тревогу: солдат заглядывает в окошко каждые пять-десять минут.
«Хана тогда сокровищам на острове, и вообще — мести… Впрочем, прекрасную Мерседес я уже потерял, а дела мои обстоят все хуже и хуже… — укладываюсь я на сетчатую кровать (несмотря на ухудшение обстановки в сравнении с вагоном, это все же какой ни есть, но плюс, и можно даже покачаться). — …Не удивлюсь, если закончу виселицей в итоге!..»
От этих невеселых слов становится вконец тошно. Все же, с усилием собравшись с мыслями, начинаю проводить ревизию событий, что меня сюда привели. За отсутствием в узилище ноута с хотя бы Вордом либо счетов, загибая на руках пальцы.
Начинаю с плюсов: я жив, черт возьми, что уже хорошо! Жив, и даже нужен (пока, во всяком случае) неким товарищам. Которые сейчас усиленно обсуждают вброшенную мною дезу… Стоп! Это уже минусы, а о них после. На чем я? Ага, жив, значит…
На этом месте сведение баланса прерывает усатая морда в открывшемся окошечке — ей-богу, хоть часы по ней сверяй. Сурово окинув взглядом помещение и не найдя ничего крамольного, морда исчезает. Неохотно и сожалеючи. Ленин в подобных случаях ускоренно жрал хлебную чернильницу, помнится. В которую было налито молоко, которым он писал письма на волю, которые… Кстати, меня всегда, с самого детства, удивляла одна деталь в сказочных россказнях о смекалистом вожде. О его тюремном времяпрепровождении, в частности. Если чернильница была из мякиша, то соответственно молоко должна была в себя впитывать? Как пить дать. А чем он тогда писал-то? А если, наоборот, засохшая, то… То хрен бы Ильич так скоро ее зажевал, пока жандарм с замком возится. Хруст стоял бы на всю тюрьму, да и зубы… Что-то здесь нечисто, в общем. Не найдя ответа на мучающую меня головоломку, я вновь возвращаюсь к самому себе. Ну его, этого Ленина.
Итак: жив! Загибаю один палец на руке. Затем… Второй палец загибается тоже достаточно быстро: у меня есть друзья. Ну, если и не друзья, то люди, которым я симпатичен и которые просто так тебя, а значит, и Родину, не сдают.
В последний раз я видел Мищенко перед докладом Линевичу, непосредственно у штабного вагона. Где меня и сцапали жандармы. И хоть напрямую тот мне этого и не говорил, но намеки Павла Ивановича о парадном мундире, его будущем отпуске и моем смартфоне, что отжал Рожественский…
Я переворачиваюсь на кровати под грузом мыслей. Продавленная сетка подо мной немедленно фальшиво выводит что-то похожее на «Боже, царя храни». Вот зуб даю…
Эти намеки, в том числе и плохо музицирующей кровати, означали только одно: генерал явно хотел преподнести меня тому, про которого сия песнь. Но… В отличие от рож, что в Морском собрании, сделать это не для себя. Сделать это для государства, которому тот предан всей своей жизнью. И жизнь свою за него и отдал в итоге… Через двенадцать лет.
Что предпринял Мищенко, когда обнаружил, что меня увели? Побежал обратно, к Линевичу, рвать и метать? Скорее всего. Но… Тот явно был в курсе событий. Иначе, без его санкции, хрен бы меня кто арестовал на территории, где главным является командарм… Да и что может сделать один, пусть и уважаемый в войсках, пусть и герой, но все же генерал… Когда на пути встают такие воротилы, как великий князь и государев наместник? Ответ: ни-че-го… Каким бы грустным для тебя, Слава, он ни звучал. Теперь ты один, Слава, и помогать тебе больше — некому.
Если бы кто-то знал, каких усилий стоит мне разжать уже загнутый палец!.. Последнюю надежду на то, что помочь мне сможет хоть кто-то… В итоге, после минутной внутренней борьбы, мне все же удается это совершить, и безымянный распрямляется. На жизнь надо смотреть трезво, Слава, и никаких иллюзий питать — не домлжно! Минус один…
Сколь я ни верчусь на кровати, сколько ни напрягаю мысли, плюсов больше нет. Нет вот, и баста! Настала пора перейти к минусам, а их — пруд пруди. Как бы ноги использовать не пришлось, за нехваткой рук!..
Неожиданный грохот пушки за окном явно обозначает какое-то время. Полдень давно минул, и, судя по свету из высокого оконца, скоро начнет смеркаться. Когда вошел в камеру, я первым делом, разумеется, попытался за него заглянуть, подтянувшись на решетках. Кроме глухой стены какого-то каземата по соседству, впрочем, не увидев за ним ничего, ровным счетом. Да и то — немедля был согнан оттуда грозным окриком: «Не положено!..» Эта падла за дверью, оказывается, подглядывала… Тоже мне вуайерист хренов…
Падла не заставляет себя ждать и сейчас, дежурно просовывая усищи внутрь. Впрочем, ругаться с персоналом заведения пока не входит в мои планы, потому я стоически терплю неудобства. Желание продемонстрировать средний палец или хотя бы ударить по локтевому сгибу приходится подавлять.
Дождавшись с улыбкой Франкенштейна, пока тот свалит (вряд ли он читал книгу Мэри Шелли, хоть роман давно и вышел в свет), я вновь углубляюсь в размышления. Тем не менее улыбаться, кажется, здесь никому не запрещено, потому — пшел вон!