Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 25)
Наконец генерал вновь нарушает тишину:
— А как вы думаете, господин поручик, как будет звучать на японском вежливая благодарность по отношению к старшему? Знаете?
Я пожимаю плечами:
— Нет, откуда…
Слышен тяжелый вздох.
— Японец поблагодарит старшего по возрасту или статусу словом «гозаймасу». Так вот… — Он вновь замолкает. Наконец, отодвинув бутыль в сторону, произносит: — Умирающий офицер вражеской армии произнес сегодня «доумо аригато гозаймасу»… Что означает высшую степень благодарности на их языке…
Я не знаю, что сказать в ответ. Понимаю лишь, что у этого непростого человека со сложной судьбой тоже в душе далеко не все так просто… Как может показаться с первого взгляда.
— Ничего не хотите мне рассказать, господин… Смирнов? — Голос генерала заставляет меня вздрогнуть. — Я ждал именно вас, отослав штаб. Помнится, вы собирались это сделать в рейде?
Сказанное застает меня врасплох. Я и позабыл уже о данном слове… События последних дней напрочь выбили из памяти многое. Очень многое… В голове всплывает полутемный вагон, мы с генералом, демонстрирующие окружающим стили борьбы и его слова, произнесенные наедине: «Все никак не возьму в толк, господин поручик, откуда вы…»
Рой самых разных мыслей беспорядочно мелькает в голове, провоцируя внутреннюю борьбу.
В общем, я и готов, наверное. Готов к тому, чтобы рассказать все как есть человеку, который точно не станет использовать меня как пешку в своей карьере. Подобно Рожественскому с Линевичем, каждый из которых преследует лишь свои интересы. Рассказать одному из тех, кто действительно этого достоин и заслуживает. Не скрывая на этот раз ни большевиков с революцией, ни расстрела царской семьи. Ни того, что происходило после и до… Только вот доказательств на сей раз у меня никаких… Паспорт с телефоном надежно томятся в сейфе на «Суворове», а Линевич в случае чего явно будет все отрицать… Думаю так, во всяком случае. Все же я решаюсь:
— Долго будет длиться бивак, ваше пр… Павел Иванович?
— Выступаем в пять пополудни.
Сейчас около двенадцати, значит, упомянуть самое важное вполне успею. Если, конечно, не выкинет вон после первых же слов…
— Рассказ, возможно, будет долгим и очень трудным именно для… Для вас, Павел Иванович. Вы точно готовы слушать?
Из темноты напротив не раздается ни шороха. Слышно лишь, как за окном кто-то громко орет:
— …Цыпа-цыпа-цыпа… Иди сюда, окаянная!..
Истерическое кудахтанье возвещает о том, что жертва явно не хочет в общий суп. Впрочем, у той элементарно отсутствует выбор: решение пополняться фуражом в попутных деревнях было принято еще на наших позициях…
После минутной паузы, в течение которой квочку, судя по звукам, все же схомутали, я слышу в ответ:
— Рассказывайте, я весь внимание.
Набираю побольше воздуха:
— Павел Иванович, сам не знаю каким образом, но очутился я в вашем времени из будущего. А конкретно — из две тысячи шестнадцатого года от Рождества Христова…
Мрак хижины избавляет меня от необходимости видеть эмоции на лице собеседника, как это было с Матавкиным и Рожественским. И, наверное, говорить так о грядущих катастрофах гораздо легче. Нет чернеющего от горя лица Аполлония, как отсутствует и меняющееся от красного к белому и обратно лицо Рожественского. Просто темнота передо мной, из которой время от времени нет-нет да и донесется тяжелый вздох. От Мищенко я не скрываю ничего, рассказывая все подчистую: чем должен был закончиться поход Тихоокеанской эскадры, что ждет Россию не далее как в этом году… Краснея, упоминаю об игре на амбициях Линевича и наступлении, которого не должно было быть в природе. Тот почти не перебивает, задавая лишь иногда уточняющие вопросы о датах, местах событий и людях…
Несколько раз уличная дверь отворяется адъютантом, удивленно взирающим на непривычно долгого собеседника у командующего отрядом. И каждый раз, удивляясь, адъютант слышит в ответ:
— Потом! Не беспокоить! Все вопросы к генералу Логинову!
В темноте помещения, как нельзя кстати соответствующей описываемым событиям, прямо на ветхом столе вырастают уличные баррикады, по которым неуклюже взбираются депутаты первой Думы, подгоняемые улюлюканьем бастующих рабочих. Короткое затишье, венчаемое трехсотлетними Романовскими торжествами, уже накрыто огромной тенью прыщавого юноши Гаврилы Принципа, подносящего спичку к пороховой бочке… Миг, и ликующая толпа превращается в усталые лица солдат, марширующих на убой в самый центр Европы. Орудийная канонада и бессмысленные штыковые атаки на пулеметы, где ценой отвоеванной версты земли становились десятки тысяч их жизней… А огромная, алая кровавая река уже неотвратимо течет оттуда назад, бодро занимаясь над страной зарницами новой, братоубийственной войны. И вот уже над Россией развевается иной, доселе невиданный стяг со звездой. Прикрепленной на околыши фуражек людей, что не моргнув глазом всаживают пулю за пулей в закрывающихся руками обитателей Ипатьевского дома. Мрачно поплевывая, обладатели кожаных тужурок докалывают штыками еще живые тела тех, чья фамилия венчала элиту Российской империи последние три столетия…
Наваждение сходит. Я неожиданно понимаю, что сижу в темноте убогой китайской фанзы, где-то в центре территории, именуемой Маньчжурией. Что, в свою очередь, находится рядом с одной из окраин огромного, все еще сильного государства. Неуклюжего глиняного колосса, ступни которого дали пока всего-навсего несколько мелких трещин, но не больше…
С противоположной половины стола не раздается ни звука. Уже довольно давно — с того момента, как рассказ перешел на Первую мировую. Откуда-то с улицы в комнату проникают запах дыма и свежей похлебки. В которой, очевидно, и нашла свое последнее пристанище изловленная поваром курица. До моих ушей долетают смех и звуки расстроенной гармони: неумелый музыкант довольно коряво пытается взять несколько аккордов. Инструмент у него в итоге отбирают более продвинутые товарищи, и под всеобщее одобрение на свет извлекается незамысловатая мелодия…
— Вопрос, господин… Смирнов, — из темноты звучит неожиданно-бесстрастный голос. — Ответьте… Полет на Луну в ядре, что планируется умами Академии наук в будущем году, состоится в намеченный срок? Я присутствовал при закладке секретной пушки год назад, хотелось бы знать — достроят ли?
«Чего-о-о-о-о?.. — От неожиданности я едва не валюсь со скамьи. — Какой пушки, какой полет?.. Это же… роман Уэллса!..»
— Ваше превосход…
— Отвечайте, быстро!.. — Удар кулаком по столу. — В следующем? Или, как обычно, не уложатся в сроки?!.
— Первый полет на Луну состоится в тысяча девятьсот шестьдесят девятом… — ошарашенно произношу я. — Полетят американцы…
— В ядре? — Горячее дыхание Мищенко чувствуется совсем рядом, почти в упор.
— В космическом корабле… Толкаемом ракетой. В ядре это невозможно — толчок при выстреле убьет пассажиров, да и как они верн…
— Жизнь на Луне?..
— Голый камень без атмосферы… Какая жи…
— Служили в армии? — перебивает он меня.
— Да!.. Сейчас в запасе…
— Чин?.. Ваш, там?
— Лейтенант!
— Названия кораблей, где несли службу?
— Лейтенант в моем времени — общее воинское звание, в том числе и на суш…
— Военная профессия?
— Начальник расчета самоходной огневой установки ЗРК «Бук»!
— Что это?.. — На сей раз ошарашенным звучит голос генерала. — Зэ… Эрка?
— Зенитно-ракетный комплекс! «Бук»… Название дерева, не расшифровывается… — беспомощно развожу я руками.
— Предназначение… Этого вашего комплекса?
— Борьба с маневрирующими воздушными целями на малых и средних высотах, ваше превосходительство! — моментально выскакивает многократно заученная на военке формулировка. — С самолетами и верт… С воздушными целями противника!
— Высота подобных целей?
— От нескольких десятков метров до восемнадцати километров!
— Стихотворение мне, любое, из будущего! Читайте, быстро!
Быстро, быстро, Слава! Ну?! Не рэп же ему читать? Чем можно доказать?!.. А ну-ка… Ну-ка… Как будет тебе, Павел Иванович, вот это?
— Можно песню, ваше прев…
— Можно, слушаю!
— Гимн того государства, о котором я вам рассказ…
— Весь внимание!
— Союз нерушимый… Республик свободных… — хрипло затягиваю я. — Сплотила навеки великая Русь! Да здравствует созданный волей народов…
Слова песни номер один несуществующего еще ни здесь, ни уже в моем будущем государства крепнут, отражаясь от стен убогой хижины. Не озарил еще никому Владимир Ильич светлого пути. Нет, не было и никогда, положа руку на сердце, не будет той дружбы народов, о которой гласит этот гимн, что плотно засел в голове со школьных еще времен… Да и идеи коммунизма, воспеваемые этой песней, являются лишь жалкой утопией. И в этом времени, и уже в моем… Как странно!..
Старательно выводя припевы, через пару минут я добираюсь до последних строк: «…И красному знамени славной отчизны — мы будем всегда беззаветно верны!..»
Когда мое соло заканчивается, в фанзе повисает мертвая тишина.
— Я пристрелил бы вас, господин… Смирнов. — Глухой голос выводит меня наконец из ступора. — Пристрелил бы без всякой жалости, если бы… — Слышно шевеление и жалобный звон упавшей со стола бутылки.
«…Если бы это хоть что-то могло поменять?»
Тело превращается в струну. Невольно зажмуриваюсь в ожидании яркой вспышки перед глазами. Пожалуй, лишь сейчас до меня доходит, сколь безумные эмоции должен испытать преданный своему Отечеству человек, услыхавший подобное. Об этом не знает Линевич, не подозревает Рожественский… Я тщательно щадил и берег от такого будущего Матавкина, всякий раз сводя его любопытство на очередную шутку.