Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 24)

Это первый японский солдат, увиденный мною вблизи за всю эту войну. На короткий миг я останавливаюсь перед ним, будто оцепенев. Пока я всматриваюсь в лицо убитого врага, не в силах оторвать взгляда, перед глазами возникает мостик «Суворова» и строй серых броненосцев, один за другим ложащихся на параллельный русской эскадре курс. Вздрагивающая от попаданий палуба под ногами, чиркающие о металл осколки. Запах крови и шимозы повсюду… Объятый пламенем, словно гигантский костер, «Николай Первый», выдерживающий единовременный огонь лучших военных кораблей Страны восходящего солнца. Скрещенные лучи прожекторов и облако пара над быстро уходящим под воду русским миноносцем… Скорые похороны погибших и фотография семьи Матавкина, которую бережно убираю со стола.

И почему-то неожиданно те двенадцать девочек в белых платьицах, что очень волнуясь поют гимн России в набитом офицерами зале. Переполненном теми, кто должен был остаться в холодных водах моря с чужим названием…

Тряхнув головой, я сбрасываю охватившее меня наваждение, вновь впуская в разум шум от топота копыт, криков и редких, но все еще раздающихся где-то выстрелов.

Ты не более чем мой враг. Убитый на сей раз, опасный и коварный. Но — и не менее. Там же, чуть дальше по окопу, тоже есть враги, пока еще живые… Пока. А я сейчас — офицер той страны, которой вы объявили войну, и обязан вас спасти!

Спешно пробираясь по окопу и расталкивая плечами казаков, драгун с пехотинцами и еще, еще кого-то, я несколько раз перешагиваю через изрубленные тела в мундирах защитного цвета. Наши явно постарались на славу… Отмечаю про себя, что японцы, похоже, все же лучше готовы к этой войне… Во всяком случае, в цвете формы — уж точно!

А вот наконец и те самые живые… Запыхавшись, я добегаю до плотного людского кольца. С трудом протиснувшись через стену любопытных, оказываюсь лицом к лицу перед тридцатью-сорока безоружными противниками. Сбившиеся в кучу солдаты беспокойно оглядываются по сторонам, испуганно перешептываясь. Впереди, особняком, офицер с белым от волнения лицом. Изо всех сил старающийся держаться достойно и даже с неким вызовом случившимся обстоятельствам. Из носа стекает красная струйка — видно, кто-то уже хорошо приложился.

— …Петлю смастерить, да на то дерево обезьяна поганого… — Подъесаул лет сорока с силой толкает лейтенанта прикладом в сторону цветущей липы. Тот чуть не падает, едва устояв на ногах. — Ты, с-сука, команду стрелять давал?!. Есть у кого веревка, братцы?.. — оборачивается казак к окружающим.

— Найдется, конечно, какой разговор?.. Для такого дела… — вразнобой поддерживают из толпы.

— А энтих положить враз… — не унимается тот, с ненавистью передергивая затвор. — Чтоб неповадно было…

Беспомощно оглядываюсь: из офицеров поблизости лишь этот самый подъесаул да несколько унтеров. Толпа меж тем все наседает, суживая пленникам пространство, — в глаза ударяет блик от чьей-то занесенной шашки, что вот-вот опустится на голову японца, и тогда… Тогда хана им всем, как пить дать!

— Не сметь!.. — Рука уже сама, отдельно от разума, расстегивает кобуру. Застежка никак не поддается, сволочь!.. Даже не сознавая, что делаю, я делаю шаг вперед, занимая место между японским лейтенантом и казаком. Кобура наконец побеждена, и в ладонь удобно ложится прохладная рукоять.

Тот ошарашенно вперивается в меня белесыми глазками. Печать непонимания на обтянутом тонкой кожей лице с длинными усиками быстро перетекает в выражение стойкой, холодной ненависти. Нестройный гомон вокруг мигом смолкает, и на меня устремляются взгляды сотни пар глаз, с интересом ожидающих развязки действа. Но в то же время все внимание переключается от пленных, что уже неплохо!

Кисть руки казака неторопливо, но уверенно ложится на эфес шашки. Обхватив рукоять двумя пальцами, он приподымает ее на пару сантиметров — так, чтобы из ножен показалась сталь лезвия. После чего резко роняет, отпустив.

— А вы что за птица такая? — Неторопливо, как бы вальяжно, делает ко мне полшага, не отводя взгляда. Блестящие газыри его черкески вот-вот соприкоснутся с гимнастеркой.

— Приказ генерала Мищенко: сдавшихся не трогать, — тихо цежу я сквозь зубы по слогам, не выпуская пистолета, но и не вынимая его наружу. — Я адъютант его превосходительства!..

Знакомая фамилия вроде бы производит отрезвляющее действие, но страх потерять авторитет у подчиненных делает свое дело. И казак оборачивается назад.

Не, ну не настолько же грязно? Зачем, зачем толпу заводить, дурень? Чего тебе стоит просто отойти молча в сторону?!. Капелька пота падает со лба на лицо. От напряжения тело уподобилось взведенной пружине. Я угадал.

— В моей сотне… — возвышает он голос, — четверо погибших… — Отчего-то не успевает договорить.

— Ай… — слышится чей-то громкий, визгливый выкрик. И в ту же секунду, подобно волне, передние ряды откатываются назад, тесня позади стоящих.

Что-то сзади, за спиной? Прямо за ней должен стоять офицер!.. Все взоры устремлены именно туда. Даже подъесаул, открыв рот от удивления, замер, как окаменел… Что там? Занесенная над головой японская сабля? Еще один миг, и?..

Резко оборачиваюсь. Только что стоявший на ногах лейтенант, сжавшись в комок, сидит на корточках, опустив голову. С силой прижав руки к животу. Что слу… Глядя вниз, я не могу понять, что с ним. Спазм? Кто-то выстрелил? В пыль под японцем падает несколько темных капель… И тут до меня наконец доходит.

Сеппуку… Страшный по сути, но достойный по смыслу для японца ритуал. Пока мы с казаком выясняли отношения, тот сумел незаметно извлечь спрятанный в мундире клинок. Дальнейшее лишь дело техники… Жуткой, мучительной техники смерти. Агония может длиться до нескольких часов!..

Обалдевший, я беспомощно наблюдаю, как тело японца постепенно заваливается на бок. Чем теперь тебе поможешь? В моем времени от такого не спасли бы, чего уж говорить о здешнем… Наконец прихожу в себя, кивая на сбившихся в кучу солдат:

— Обыскать!.. Быстро!..

Сам не знаю, откуда взялась уверенность распоряжаться здесь. Но мне сразу подчиняются — несколько стоящих рядом срываются с места, начиная обшаривать японцев. Подъесаул, презрительно сплюнув сквозь зубы, скрывается за чьими-то спинами.

Знакомый свист ударяет по ушам:

— Расступись! Дорогу генералу!.. А ну, разошлись!..

Несколько всадников уверенно рассекают толпу, проходя сквозь нее, как нож по маслу. Узнаю Мищенко, Логинова… С ними штаб и еще два незнакомых военачальника в золотых погонах.

Торопливо спрыгнув с лошади, не обращая ни на кого внимания, Мищенко наклоняется к умирающему, что-то тихонько тому шепнув.

Офицер поднимает искаженное гримасой смерти лицо, останавливая мутный взгляд на русском генерале. Собравшись с силами, шепчет что-то в ответ. Мищенко удовлетворенно кивает, подымая голову.

— Саблю мне его, быстро! — Не оборачиваясь, протягивает руку назад. Через пару секунд, не дождавшись реакции, громко цедит сквозь зубы: — Саб… лю…

Окружающие начинают волноваться, по людской массе проходит беспокойная волна:

— Сабля хде?..

— Кто видал?..

— Забирал кто?..

Чей-то зычный голос, перебивая всех, грозно кричит:

— Галкин!.. Шушера поганая, где ты?!.. Трофей вернить!.. Убью!..

Через пару мгновений оружие аккуратно вкладывают в руку так и не повернувшегося назад Мищенко. Взяв ее двумя руками, тот бережно прикасается к плечу умирающего.

— …Гозаймасу… — разбираю я в наступившей тишине часть незнакомой фразы. Прижав саблю к груди, офицер сворачивается в клубок, подтянув к животу колени. После чего закрывает лицо рукавом.

Когда, потратив на поиски Жанны около получаса, нахожу наконец занятую штабом хижину на окраине деревни, я, открыв дверь, с удивлением застаю Мищенко в полном одиночестве. Падающий через распахнутую дверь свет выхватывает из темноты стол, на котором все просто и по-русски: мутноватая бутыль со стаканом соседствует со вскрытой консервной банкой… Спешно повернувшегося было к выходу, меня останавливает почти просящее:

— Останьтесь, поручик. — Невесть откуда возникший второй стакан придвигается на противоположную половину стола. Во мраке фанзы, освещенной одним лишь скупым оконцем, лица почти не разглядеть, и я тихонько присаживаюсь на скамью.

Слышен звук наливаемой жидкости. Когда он стихает, я молча опрокидываю стакан. Горячительная влага перехватывает горло, молоточками ударяя в виски.

Молчание затягивается, и я уже набираю в легкие воздуха, чтобы спросить хоть что-то, но меня опережает хриплый голос:

— А вы знаете, господин поручик, что в японском языке существует несколько вариантов слова «спасибо»? — Слышен звук вновь наполняемого стакана.

— Нет, ваше пре… — удивленно отвечаю я.

— Наедине можно «Павел Иванович».

— Нет, Павел Иванович.

— Аригато… Подходит для благодарности другу. — Слышно, как стакан едет по столу, позвякивая о шероховатости. После паузы Мищенко продолжает: — Гочисоу сама — так благодарят за вкусную еду… — Берет свой стакан, опрокидывая одним глотком. Я повторяю движение вслед за ним.

— Можно также сказать доумо аригато… Что значит «большое дружеское спасибо», так обычно говорят хорошим друзьям… — тихо добавляет он.

Я не вижу его глаз, но мне почему-то кажется, что они сейчас задумчиво смотрят в мою сторону.