Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 23)

Из пробного похода с клиньями вернулись лишь три группы. Две самые дальние — пропали, не оставив следа… В день возвращения второй за линию фронта были в срочном порядке отправлены следующие десять — «клин» показал себя исключительно отменно, и в успехе нового оружия не сомневается уже никто. Всего лишь нескольким пластунам удалось вывести из строя четыре паровоза и невесть какое количество личного состава.

Принимая поздравления Линевича, я все же не забываю, чья эта заслуга.

— Ваше превосходительство, прошу простить, но изобретение отнюдь не мое! — Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Награждены за морское сражение? — Линевич подозрительно осматривает мою грудь. — Почему нет?

Пожимаю плечами. Что тут скажешь? В мою бытность еще во Владивостоке первые награды уже нашли своих героев. Я же к таковым себя не отношу — у орудия не стоял, броненосца не вел… Жить хотелось — это да, но и то спорный момент… И наверняка Зиновий Петрович придерживается обо мне того же мнения.

Да и как, простите, меня награждать-то? Без роду без племени? Награждается поручик ПВО Смирнов, уроженец города Томска, тысяча девятьсот восемьдесят второго года от Рождества Христова? Ха-ха. Вся моя сущность поручика, господин Линевич, держится исключительно на высоком покровительстве тебя да адмирала Рожественского. Как-то так. Потому и вопросов лишних не задает никто…

Подобные мысли в этот момент посещают, очевидно, не только меня. Потому что командующий, теребя седой ус, внезапно отступает:

— Ну да. Ну да…

Смущенно покрутившись еще некоторое время, он меня отпускает со словами:

— Я подумаю, что тут можно сделать, господин… Смирнов.

Во-во. Даже «поручика» из себя не выдавишь. Так как знаешь, какая все это «липа» на мази… И ничего ты тут не сделаешь, как ни крутись.

В один из последних дней, оставшихся до рейда, двигаясь по привычному направлению к конюшне, я замечаю группу солдат у телеграфного столба. Оживленно переговаривающуюся и то и дело выбрасывающую из себя нечто нецензурное. В крайне более обширном, надо сказать, варианте. Заинтересовавшись причиной, тихонько подхожу ближе.

— От же, ироды, что удумали! — Высокий бородатый урядник, сложив руки на груди, исподлобья смотрит куда-то, смачно сплевывая.

— А что, так тоже разве можно? — Его сосед, рябой пехотинец, кажется, искренне удивлен.

— Можно, можно… — мрачно передразнивают из толпы. — Попадешь в плен — еще не так разместят!..

Несколько хмурых смешков быстро стихают при моем появлении.

А что тут? Подхожу ближе, протискиваясь сквозь плечи собравшихся. Ага… Со знакомой гравюры, прибитой на столбе, на меня смотрит тот самый русский мужик. Загнувшийся под солдатом в черном мундире и кепи… Венчает всю эту картину маслом надпись: «Отобранный у врага образец пропаганды».

Не говоря ни слова, прохожу дальше, сворачивая на соседнюю улицу. И лишь оглянувшись по сторонам, поняв, что никто меня здесь не видит, и довольно улыбаясь, с силой бью по локтевому сгибу. Направив сей неприличный жест как раз в сторону восходящего солнца.

Впитывайте, мужики. Смотрите только внимательней, чтобы рассказать после тем, кто еще не знает!

Небольшая деревенька видна с сопки как на ладони — до нее не больше километра. Несколько рядов соломенных крыш рождают почти правильный квадрат с большим строением в самом центре — черт их знает, храм у них там или сельпо…

Дорога, на которой остановились наши войска, упирается в небольшую поляну перед самым поселком: несколько длинных окопов, откуда, кажется, подымаются небольшие дымки.

Я оглядываюсь по сторонам: только отсюда, с высоты, можно увидеть, насколько огромен выдвинувшийся в тыл японцам отряд — длинная колонна едва ли не скрывается в утренней дымке за горизонтом. Вновь перевожу взгляд на деревню. Ни черта же не видать без бинокля… Который… Который Матавкина и у меня в подсумке! Достав оптику, спешно подношу ее к глазам:

Японский гарнизон, очевидно, либо не представляет, с чем только что столкнулся, либо… Решил принять смерть достойно, как настоящие самураи.

Видно, как, низко пригибаясь, из деревни текут редкие зеленоватые струйки, почти сливающиеся с пейзажем. Текут, ныряя в окопы и там исчезая.

— Пулемет за стогом, с правого краю, ваше превосходительство! — долетает до меня напряженный голос.

— Вижу сам… Сейчас и проверим… — Мищенко не успевает договорить. Неожиданно для всех в работу включается второй. Мгновенно перевожу окуляры в другую сторону — этот с левой стороны, также скрыт за стогом!

Кто-то смачно ругается — с полсотни фигурок на лошадях, наверняка из передовой сотни, скачут вдоль поляны. Несколько из них словно ломаются прямо на скаку, падая и подымая клубы пыли.

— Убью… Кто разрешал?!. — В голосе генерала неприкрытая угроза. — Расстреляю перед строем!.. — С силой дав шенкелей коню, он зачем-то подымает его на дыбы.

К треску японских пулеметов вдруг добавляется еще один. Через пару секунд — еще… И еще! Тачанки заговорили?.. Стараясь разглядеть происходящее, я привстаю на стременах (вот те на, еще пару дней назад от себя такого не ожидал), вытягиваясь в струнку. Где же?

Сквозь хлопки и трескотню внизу прорывается знакомое до боли многоголосое:

— …рра-а-а-а!

Через густые, поднятые всадниками облака пыли не видать почти ничего. Можно лишь судить по этим облакам с мелькающими в них точками, что те очень медленно, как кажется отсюда, приближаются к японскому редуту…

На самом же деле я отлично знаю, что в эту самую минуту несколько сотен казаков, пригибаясь к головам лошадей, стремглав несутся вперед, пытаясь обмануть витающую в воздухе смерть. Также неся с собой смерть врагу, поблескивающую яркими бликами на лезвиях шашек… От левого стога отделяется пара черных фигурок, неуклюже убегая к деревне. Миг — и они бесследно исчезли под накатившейся лавиной…

— Белый флаг, ваше превосходительство!.. — кричит кто-то сбоку. — Сдаются, окаянные!..

Стрельба быстро сходит на нет. Слышны лишь редкие хлопки, которые сливаются с общим шумом.

— Немедля посыльного туда, огонь прекратить! Пленных не трогать!.. — Мищенко наконец отнимает от глаз бинокль, в запальчивости начиная то вытаскивать, то вкладывать обратно в ножны саблю: — Эх… Изрубят ведь!.. — Взгляд его неожиданно падает на меня: — Господин поручик!..

Я замираю, не дыша. Но генералу плевать на мою рефлексию, он уже спешно отдает приказ:

— …Остановить возможную бойню, призвать казаков к порядку… Моим именем! Даю полномочия вплоть до расстрела на месте. Вы еще здесь?!.. — грозно сверкает он глазами.

«Бойня… Расстрел на месте!..» — спешно подымая Жанну на дыбы, я даю ей такого шенкеля, что обалдевшая от наглости седока коняга стартует с места в карьер, закусив удила.

«О… ста… но… вить!..» — Мы почти кубарем скатываемся с пригорка, вливаясь в общую массу войск, движущихся к деревне. Не рассчитав скорости, я едва не сшибаю с ног зазевавшегося пехотинца — выручает сама лошадь, невероятным образом оставив позади препятствие. Скакать по дороге и даже вдоль нее нет никакой возможности, и я пускаю Жанну по взрыхленной пахоте, напрямик.

Вот и та самая поляна — оказавшись на ней, я тут же попадаю в центр разношерстной массы представителей самых разных частей русской кавалерии. Смешавшись в единое целое, пестря многоцветием мундиров — черных, синих, зеленых и красных, — вся эта орда хаотично движется в сторону захваченной деревни. Изрыгая из себя нечто непередаваемо-грозное и страшное. То самое, что заставляло столь неудачно оказавшегося на месте ее врагов бросаться в холодный пот — и в веке нынешнем и в грядущем… Что задолго до настоящих, смутных времен.

Слева, чуть дальше, видны тачанки, так и есть: три штуки — расположены в ложбине, та служит им естественным укрытием…

«Грамотно!» — едва успеваю отметить про себя, как мой взгляд падает вниз. На моем пути лежит что-то серое, покрытое слоем пыли… Напоминающее большой бесформенный мешок. Когда до непонятного предмета остается с десяток метров, мешок внезапно оживает, начиная беспомощно бить по воздуху вытянувшимся из него копытом. Разнося вокруг себя жалобное, умоляющее ржание… Рядом еще один, тоже будто бы куль, но уже меньше… Подъехав еще ближе, вижу, что это упавший всадник. Голова раскроена напрочь — так, что и лица не опознать… Валяющаяся поблизости мятая папаха с красным верхом втоптана копытами в землю. Чья-то спина в сером башлыке прямо на ходу, не спешиваясь, скидывает с плеча винтовку, направляя ствол вниз…

Сухой звук выстрела позади меня заставляет навсегда замолчать агонизирующее в муках животное.

То тут, то там на земле лежат убитые и раненые — пока я добираюсь до околицы, успеваю насчитать про себя с десяток раскинутых в пыли людей…

Вот и те самые окопы. Спрыгнув с Жанны, торопливо бросаю поводья какому-то вовремя подвернувшемуся уряднику:

— Головой ответишь!..

Не дожидаясь реакции, скатываюсь в яму, поскальзываясь на сырой земле. Все же успевая услышать летящее вслед: «Давшегродие…» И на том — пожалуйста!..

Здесь уже нечего ловить — я приземляюсь ногами прямо во что-то мягкое и скользкое. Рвотный позыв плотным комом подкатывает к горлу — истоптанное ногами тело вражеского солдата рассечено почти надвое. С искривленного смертной гримасой лица в застывшем ужасе на меня глядят нехарактерно широко открытые для азиата глаза.