Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 27)
Подозреваю, что повсеместного разгильдяйства сполна хватает и в японской армии. Несмотря на всю якобы хваленую выучку и отзывы некоторых историков. Ошибочные, судя по тому, что наблюдаю здесь… Два часа назад отряд повернул на Мукден, к которому должен выйти сегодняшней ночью. Тем не менее японской армии нет как нет… Хотя осталось верст двадцать!
Привычный топот лошади посыльного от передовых нарушает общий ритм — так происходит всякий раз, когда дозорные натыкаются на хунхузов. Короткая перестрелка, после которой китайские бандюки быстро растворяются в ночи. Кажется, я начинаю ко всему привыкать…
Набег на Мукден уже не кажется чем-то страшным: вокруг меня собраны лучшие представители русской армии, возглавляемые лучшим военачальником этой войны. И даже предстоящее сегодняшней ночью сражение выглядит чем-то вполне безобидным, вроде атаки на деревню в самый первый день похода…
Отголоски далеких раскатов перебивают ружейную трескотню. Один, второй… Третий!
Адъютант генерала, поручик Соболев, с которым мы за последнее время немного сошлись, тревожно подымает голову:
— Артиллерия…
И тут же слышится голос Мищенко:
— Остановка! К бою товьсь… Сообщить по колонне! Артиллерию подтянуть!..
В возникшей суматохе ничего невозможно понять: раздаются чьи-то короткие приказы, топот копыт и непонятные крики. На меня из темноты едва не налетает кто-то. Выругавшись вполголоса, всадник пришпоривает лошадь, разъезжаясь со мной почти впритык.
Неожиданно слух улавливает непривычный звук. Напоминающий треск разрываемой ткани, причем где-то сверху, прямо над головой. Громкий крик ставит все на свои места:
— Шрапнель!..
— Частям рассредоточиться, екатеринодарцы на правый фланг… Донские полки с забайкальцами в центр, драгуны слева… Передовые сотни отозвать, усиленные дозоры в тыл и на фланги отряда!.. — невозмутимо диктует Мищенко кому-то. — Артиллерию разместить вон в той ложбине, обозы стянуть туда же…
Ружейная пальба впереди учащается, опять слышно, как вдали несколько раз бухают орудия.
Очередной посыльный лихо притормаживает у группы офицеров возле генерала. Тот, отвлекаясь, поворачивается к нему:
— Что у тебя?
— Урядник Первого Аргунского… — переводя дух, начинает тот.
— По делу, быстро!
— Ваше превосходительство, в деревне не меньше полка! Окопана по краям, артиллерия бьет из центра, за домами… — Урядник тяжело дышит, с надрывом втягивая воздух.
— Ждали нас? — коротко уточняет Мищенко.
— Непохоже… Первая сотня почти зашла в село, тут аванпост японский… Пока рубили их, пошла пальба со всех боков! — Казак начинает шататься в седле. Кто-то из штаба его поддерживает, помогая не упасть.
— Ранен?
— Так точно, ваше превосходительство! Чуть зацепило…
— Скачи к обозам, там доктор… Помочь ему!.. — Генерал уже обернулся к окружающим. — Николай Николаевич, давайте попробуем так: прощупаем деревню артиллерией и посмотрим, что там у них на флангах… Выделить четыре сотни…
Треск с шипением раздаются где-то совсем рядом. Что-то с силой толкает меня в грудь. Яркая вспышка перед глазами раскрывается зонтиком, словно созданным из солнца…
Тишина. Такая, что упади рядом обыкновенная иголка — грохот ее оглушил бы, ударив по перепонкам. Впрочем, нет тут иголки, да и некуда ей падать наверняка… И перепонок не существует… Нет пространства, нет времени. Нет даже моего тела, потому что раз отсутствует пространство, то не может же оно занимать то, чего нет? Это смерть? Я умер?!.
А как же всем известный тоннель? Куча почивших родственников и друзей вокруг, помогающих свыкнуться с новыми реалиями? Звуки арфы, голоса ангелов? Или чего там… Запах серы и скрежет трезубцев, прости господи? Нет, туда не хочу… Отрыв души от моего тела, в конце концов?! Должен ведь я увидеть хоть краем глаза лежащего на поле брани себя? Или темно, ночь? Да и глаз-то нет, раз я отсутствую… Чепуха… Души погибших не нуждаются в освещении! Впрочем, какого рожна ты так решил?!.
— Интересное развитие… И прекратим?
Странный голос. Точнее, это не голос… Звука-то нет?.. Меня нет! Но я слышу! Или просто воспринимаю? Кто здесь?!.
— Он нас чувствует и понимает. Удивительно, не правда ли?
Это уже другой. Иные интонации, иной тембр… Более задумчивый… Мне это снится?! Последнее усилие мозга в смертельной агонии?
— Необычно… Но это не столь важно. Можно прекратить и на этом этапе. Заложен иной путь, иные свершения. Он больше не повлияет ни на что.
Как не повлияю? Повлияю! Еще как! Как?.. Сейчас скажу…
Мне вдруг до одури, до истерики начинает хотеться жить. Жить, чтобы вновь ощутить свое тело, почувствовать запах… Любой запах, пусть это будет даже запах пороха. Дерьма, шимозы, всего, чего угодно! Жить! Двигать руками, ногами! Ощущать прикосновения, ветер… Обнять Елену Алексеевну, дать шенкелей Жанне. Почувствовать крепость рукопожатия и радость первого утреннего вдоха, означающего бытие… Боль, пусть даже зубную! Я обещаю, что пойду к стоматологу и вылечу все, все свои зубы! Пусть хоть без наркоза, наживую! Отпустите меня! Обратно… Пожалуйста, раз вы меня слышите! Эта ветка истории еще может быть вам интересной, поверьте!
— Он хочет обратно, он не готов уходить.
Каким-то удивительным образом я понимаю, что второй собеседник раздумывает. И именно от того, какое решение примет сейчас он, и зависит моя дальнейшая судьба. Точнее, земная жизнь… Пожалуйста, а?..
— Мне тоже было бы интересно дальнейшее… — Второй голос наконец проявляет себя. — При нем. Все же — интересно. Но… Можно и вернуть его назад. В родной мир, время.
Что? Вернуть меня?! Туда, в будущее? Домой, к Аньке? В Томск? Компьютер, работа, интернет? Правда можно?!
Отчего-то я осознаю, что это вопрос, и обращен он ко мне. От того, что я скажу… Нет, подумаю сейчас…
Домой? Я мечтал об этом с самого начала. С того момента, как открыл глаза в лазарете «Суворова». Осыпаемый осколками на его борту и остающийся невредимым, ощущал в висках биение этого слова: «Домой». В глубине души надеясь, что смерть вернет меня туда, откуда я родом. Чувствуя себя чужим в этом времени каждую секунду, и вот… Так просто?..
Но… Что со мной? Скажи, подумай, и эти голоса, я в этом уверен, вернут тебя? Ты не хочешь?!. Я уже не хочу?.. А что, чего ты хочешь-то в этом времени? Что тебя держит? Произнеси, подумай им одно слово!!!
Вздернутый носик, дерзкая улыбка… Заливистый смех и большие, наполненные слезами глаза. Та, которой не встретить ни за что через сто лет. Потому что нет там таких. Чистая, невинная, знающая цену словам «преданность» и «верность». И наверняка «любовь»… Она.
Мрачный, с почерневшим лицом, человек в генеральском мундире, у глухого окошка. Нехарактерно для военной осанки сгорбившийся под грузом услышанного. Офицер, смертью своей доказавший, что понятие «достоинство» — для него не пустой звук. Он.
Усталые, пыльные лица людей вокруг. Что из последних сил держатся в седлах, а заботятся в первую очередь о лошадях, и уж потом — о себе. Целые экипажи, упрямо уходящие в пучину вместе со своими кораблями, не спуская Андреевского полотнища… Слово «честь» которыми употребляется отнюдь не в ироничном контексте. Они.
Огромный, неповоротливый колосс на покрытых расползающейся сеточкой ногах. Искривляющиеся змейки трещин уже тянутся по голеням вверх, к мускулистому торсу. Колосс, символизирующий гигантское государство. Я могу остановить его разрушение. Не знаю как, но могу… Могу попытаться. Оно.
Будет ли все это у меня там, откуда я? В родной эпохе? Нет.
Что ж… Вот ты все и сказал, Вячеслав. Ответил себе и им на все вопросы. Я готов. Правильный ли это выбор? Он сделан честно… Мне ближе находиться здесь.
— Он остается.
— Так тому и быть…
Я бы зажмурился, если бы смог. Но…
Крики и надрывное ржание лошадей. Гул артиллерийской канонады и частый ружейный треск… Разбавленный швейными машинками пулеметного огня. Мозг едва не взрывается, впустив в пробуждающееся сознание этот хаос звуков.
Я лежу… На животе, на чем-то теплом и методично дергающемся, больно отдающем по всему телу… Часто-часто ударяясь лицом в упругое и мокрое… Скорый топот внизу не оставляет сомнений: подо мной лошадь… Жанна?
С трудом открываю глаза — кромешная тьма… Кто-то крепко удерживает меня за ремень, не давая скатиться и упасть… Я перекинут через скачущую лошадь… Кем?
— Едрить, макаки недорезанные!.. Ух, я вам!.. Давай же, гони, родимая!.. — Всадник сжимает ногами бока с такой силой, что несчастное животное подскакивает от боли, прибавляя в галопе. — Ай, не успеем…
Выстрелы совсем рядом… Громкий свист заглушает невнятные вопли… Среди которых с ужасом разбираю, холодея: «…Банзай!..»
Лошадь подымается на дыбы, задыхаясь и хрипя. Резко меняя направление хода. Свист совсем рядом с головой… Еще один! Еще!.. Сейчас, вот сейчас, попадут…
Куда же ты меня завез, эй!.. Кто там, сверху?.. Пытаюсь обратиться к нему хоть как-то, но вместо слов выходит слабый стон… Заглушаемый шумом вокруг.
Человек, что надо мной, пригибается к конской шее так низко, что я слышу его прерывистое дыхание с громким присвистом. Сквозь которое, или мне кажется, или едва слышно, но пробивается, в такт стуку копыт, часто-часто повторяемое: «…Ать… ать… скакать!.. спасать…»
Шум позади отдаляется, сливаясь с общей картиной боя. Долго я был в отключке? Сколько времени прошло? Это уже Мукден или все та же деревня? Откуда японцы так близко, и в чьей власти я сейчас нахожусь? И… Жив ли Мищенко? Медленно возвращающаяся память выкидывает последнее виденное: склонившийся над картой генерал, яркий разрыв совсем поблизости… Нет ответов на эти вопросы… Кстати, а я? Я что, ранен?..