Станислав Сладков – Небо из стекла (страница 3)

Он был свободен. Свободен от службы. От клятв. От товарищей, что оказались сборищем предателей.

Но он не был свободен от прошлого. Оно шло за ним по пятам, дышало в спину. Оно жило в его кошмарах.

Он снова видел их. Скорее тени, нежели четкие лица. Мила, её острый, как бритва, смех, когда она точила свои ножи. Брон, молчаливый, как скала, его спина, заслонявшая от любого ветра. Мартин, вечный болтун с дурными шутками, который вечно проигрывал в кости. Они шли по тому проклятому туннелю, что пульсировал, как живой. Стены, что на первый взгляд казались каменными, на самом деле были из чего-то влажного, испещренного прожилками, которые светились тусклым, зловещим синим цветом.

– Эй, Эйс, глянь-ка, – Мартин ткнул клинком в стену. Из надреза брызнула густая, чёрная, почти что маслянистая жидкость. Что-то огромное и металлическое мелькнуло в клубках плоти, прежде чем тьма поглотила всё. И тогда раздался тот самый монотонный вой. Нарастающий, яростный, полный такой древней, нечеловеческой боли, что кровь стыла в жилах. Это был не приказ, а предупреждающий, отчаянный крик Гранта: «Назад! Ради всего святого, НАЗАД!»

А потом стена взорвалась. И тишина. Тишина, звонкая, как стекло. И небо… небо в том проклятом туннеле стало таким же хрупким и прозрачным, готовым рассыпаться на миллиарды острых осколков…

Эйс дёрнулся, отшатнувшись от стены, с силой выдыхая воздух. Сердце бешено колотилось. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь и пот. Не сейчас. Не здесь.

Ему нужно было уходить из города. И сделать это нужно было немендленно, пока Корвус и капитан не опомнились и не перекрыли все выходы.

Он выбрался из-за бочек и быстрым, решительным шагом, стараясь не привлекать внимания, двинулся по направлению к своему старому убежищу – заброшенной часовенке у самого края глазницы. Туда, где его уже ждало единственное, что у него осталось – его меч и его вина. И надежда найти того, кто знал правду.

***

Корвус тяжело дышал, опираясь о влажную стену в пустом подсобном помещении недалеко от казарм. В ушах ещё стоял звон монет и крики погони, которая ушла не туда. Ярость медленно остывала, сменяясь холодным, удовлетворённым расчетом. Эйс сбежал. Но теперь он – официальный предатель. Жребий брошен, осталось лишь дождаться, когда щенка прижмут к стене.

Он потянулся к массивному, бронзового цвета коммуникатору, вмурованному в стену. Устройство, похожее на стилизованное ухо, зажужжало, и из его глубины послышался тихий, ровный гул. Корвус вытер пот со лба и нажал на рупор.

– Докладываю. Эйс бежал. Как вы и предсказывали, святой отец.

Гул на том конце прекратился. Воцарилась тишина, такая густая, что казалось, слышно, как по стенам ползают черви.

– Он сопротивлялся? – раздался наконец голос. Тихий, без возрастной хрипоты или слабости, какой можно было бы ожидать от столь древнего человека. Он был гладким, как отполированная кость, и холодным, как сталь скальпеля.

– Попытался. Я ему всё по-хорошему объяснил, а он – раз, и монеты рассыпал. Хитёр, сука. Но теперь он вне закона. Гончие возьмут его след до заката.

– Гончие не возьмут его след, – голос Архиепископа не изменил интонации. – Они перекроют основные выходы. Но ты позволишь ему бежать.

Корвус замер. Во рту пересохло.

– Позволить? Святой отец, но он же… он всё знает о том рейде! Он может…

– Он ничего не знает. Он подозревает.Чувствует.... И это хорошо. – В голосе впервые послышались нотки чего-то, отдаленно напоминающего интерес. – Подозрение гонит его. Чувство вины ведёт. Он – игла, которую я направляю. Он приведёт нас к другим заражённым клеткам. К тем, кто, как и его отец, забыли о своём долге перед стабильностью.

– Но… девочка… тот старик… – попытался возразить Корвус, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его мечта о быстрой расправе таяла на глазах.

– Побочные продукты очистки. Мелкий сор, что прилип к игле. Они будут ликвидированы вместе с ним, когда их полезность иссякнет. Твоя задача – обеспечить за ними наблюдение, но не вмешиваться. Позволь игле делать свою работу. Позволь правде, которую они так жаждут найти, стать их могилой.

Корвус молчал, сжимая пальцы. Он привык к приказам, к жестокости. Но этот холодный, безличный расчёт всегда заставлял его кожу покрываться мурашками.

– Я… понимаю.

– Нет, не понимаешь, – голос Архиепископа прозвучал почти что с лёгкой усталостью. – Ты думаешь, что мы творим зло. Что мы – тираны, цепляющиеся за власть. Ты видишь лишь кровь на камнях Глазницы и слышишь крики еретиков в котлах. Ты не видишь Туманную Исполинскую Пропасть, что ждёт за пределами нашего Отца. Ты не слышишь тишину настоящей смерти, что придёт на смену нашей жизни, если паника и правда восторжествуют. Мы – не палачи, Корвус. Мы – хирурги. Мы отрезаем гниющую плоть, чтобы спасти тело. Даже если тело это ненавидит нас за боль. Наш долг – быть непонятыми. Наша жертва – в том, чтобы нас считали монстрами. Это и есть высшее служение.

Голос умолк. Корвус стоял, прижавшись лбом к холодной, живой стене. В горле стоял ком.

– Да, святой отец. Я служу.

– Служи. И не испытывай сомнений. Сомнение – это та трещина, через которую входит Туман.

Коммуникатор щёлкнул и замолк. Корвус ещё несколько минут стоял в темноте, слушая, как где-то далеко пульсирует артерия Отца.

Слова Архиепископа висели в воздухе, тяжёлые и неумолимые. «Мы – хирурги». Да, они резали, чтобы сохранить тело. Но тело чего? Не общества Глазницы, а проекта под кодовым названием «Карантин». И Корвус отлично понимал самую простую правду, которую старец умолчал: если пациент умрёт, хирурги ему уже не понадобятся. Высший Совет, те самые безликие «они» из старых легенд, не станет разбираться. Они просто нажмут кнопку «Молот» и стерилизуют провалившийся эксперимент вместе с неудачливыми надзирателями. Охота на Эйса была больше чем службой. Это была борьба за собственную жизнь.

Он больше не чувствовал удовлетворения. Только тяжесть. Тяжёлое, холодное бремя того, кто знает, что он – необходимое зло.

Глава 3. Улицы из плоти

Город, высеченный в теле гиганта, не спал никогда. Даже в его самых глухих, освещённых дрожащим светом грибов-светильников углах, жизнь копошилась, цепляясь за существование с упрямством плесени. Эйс шёл, втянув голову в плечи, стараясь слиться с тенями, что плясали на стенах из упругой, тёплой, живой плоти. Воздух здесь был другим – не парадным запахом жареного и пота с главной площади, а густым, спёртым коктейлем из старой крови, влажной кожи и чего-то кислого, будто молоко в глубине желудка Отца давно скисло и начало бродить.

Он сворачивал в знакомые переулки, известные лишь тем, кто родился и вырос в этих каменных лабиринтах. Он проскальзывал под массивными артериями, служившими мостами между уровнями города, их пульсация отдавалась в ступнях глухой, неумолимой дрожью. Спускался по лестницам, вырезанным прямо в ткани, ступени которых были упругими и слегка пружинили под ногой, словно мышцы. Его путь лежал вниз, к самым окраинам, к «Диким стенам» – нетронутым участкам, где бедняки, отбросы общества и те, кого Церковь предпочла бы забыть, строили свои лачуги прямо на теле Отца, встраивая их между рёберных дуг или в глубоких складках кожи, словно паразиты. Здесь работали собиратели пота с губками, соскабливающие влагу с кожи Гиганта, а также жировых дел мастера, вытапливающие сало из подкожных отложений для мыла и смазочных материалов.

Его привели сюда не просто любопытство или желание спрятаться. Была одна лавчонка, затерянная в этом лабиринте отчаяния, словно драгоценный камень в навозе. «Ржавая кузня». Её хозяина звали Торгрим, и он был старше самого Архиепископа, казалось. Именно он, тогда ещё не такой сгорбленный, с руками, не тронутыми дрожью, выковал для Эйса его первый настоящий меч, взяв за работу обещание, теперь выжженное в его памяти: «Береги сталь, мальчик. Она честнее людей. Она будет беречь тебя, если ты будешь беречь её. И не забывай, кто ты, и чей сын».

Дверь в кузню представляла собой снятую с погибшей многоножки хитиновую пластину, искусно подогнанную под проём. Эйс отодвинул её, и его обдало волной сухого, обжигающего жара и знакомого, почти родного запаха – раскалённого металла, костяного угля и старой, пропотевшей кожи: запах правды, в противовес сладкой лжи площади.

Внутри было тесно, душно и уютно от хаотичного нагромождения всего. Светились раскалённые угли в небольшом горне, выдолбленном прямо в стене и обложенном огнеупорной глиной. У наковальни, служившей когда-то позвонком какого-то меньшего, но всё равно огромного существа, стоял Торгрим. Он был похож на корень старого, вывернутого бурей дерева – согнутый, иссохший, испещрённый трещинами-морщинами, но невероятно крепкий и цепкий. Его руки, покрытые паутиной старых ожогов и серебристых шрамов, сжимали молот. Он не ковал, а ритмично, почти медитативно, с лёгким звоном ударял по уже остывшему клинку, будто ведя безмолвный разговор с металлом, выпытывая у него секреты.

– Сталь помнит каждый удар, мальчик, – проскрипел он, не оборачиваясь, будто чувствуя присутствие Эйса спиной. – И каждый изъян. Всё в ней запечатлевается. Слышишь? – Он снова ударил. Звон был чистым, высоким, но с лёгкой, едва слышной плаксивой ноткой, фальшью. – Где-то здесь, глубоко, есть трещина. Не видно глазу, не чувствуется рукой. Но она есть. И она будет петь эту печальную песню, пока клинок не лопнет вдребезги в самый нужный момент. Как наше небо, слышишь? Тоже поёт. Тихо так, на самой грани слышимости. Стеклянный звон.