Станислав Сладков – Небо из стекла (страница 4)

Эйс молча стоял у входа, снимая плащ. Старик наконец положил молот и обернулся. Его глаза, глубоко посаженные в паутину морщин, были ясными и всевидящими, как у старой, мудрой совы.

– Пришёл прощаться, – не спросил, а констатировал Торгрим, вытирая руки о грязный фартук.

Эйс кивнул, ему внезапно стало трудно подобрать слова перед этим человеком.

– Ухожу. Насовсем.

– Чуял. От тебя за версту пахнет бегством. И смертью. – Старик бесстрастно констатировал, подошёл к груде хлама в углу – обломкам инструментов, кускам непонятного назначения – и начал в ней копаться. – Корвус и его шавки уже были здесь. Спрашивали, не видел ли я тебя. Сказали, ты предатель, что продал своих и сбежал, прихватив казённое железо. Ищут, суют нос в каждую щель, чтоб их… Как будто правду можно найти, просто обшарив все углы. Она не в углах прячется. Она, как тот самый звон – в самой глубине.

Эйс стиснул зубы, но промолчал. Оправдываться здесь было бесполезно.

– Врут, конечно, – фыркнул Торгрим, вытаскивая откуда-то небольшой, засаленный кожаный мешочек. – Слишком сладко врут, глаза прячут. На, держи. – Он швырнул мешочек Эйсу. Тот поймал его на лету. Внутри что-то мелкое и твёрдое звякнуло о монеты.

Эйс развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь. Это был зуб. Длинный, изогнутый, цвета старой слоновой кости, с зазубренным, идеально острым краем. К нему был привязан тонкий, но невероятно прочный кожаный шнурок.

– Что это? – спросил Эйс, поворачивая зуб в пальцах.

– Зуб той самой твари, что чуть не отгрызла мне ногу, когда я был немногим старше тебя, – Торгрим вернулся к горну и с наслаждением плюнул на угли. Слюна с шипением испарилась, оставив крошечное чёрное пятно. – От смерти не спасёт. Но будет напоминать, что ты ещё жив. И что любая, даже самая мерзкая пасть, может захлопнуться в самый неожиданный момент. Носи и помни: самые прочные клетки иногда ломаются изнутри. Даже небеса.

Эйс молча продел шнурок через голову. Зуб холодной, неожиданно увесистой тяжестью лёг на грудь, рядом с тем местом, где под кожей билось сердце.

– Спасибо, мастер.

– Не за что. Теперь катись. И да смотри в оба. За тобой придут и сюда. И на этот раз вопросы будут задавать не словами, а калёным железом. – Торгрим снова взял в руки молот и повернулся спиной, ясно давая понять, что разговор окончен. Его сгорбленная фигура казалась воплощением самой этой кузницы – старой, обугленной, но несгибаемой.

Эйс задержался на мгновение, глядя на его спину, на старые ожоги, на узловатые, всё ещё сильные пальцы, сжимающие рукоять молота. Потом развернулся и вышел из «Ржавой кузни», вновь окунувшись в полумрак улиц, несущий уже не запах дома, а запах опасности.

Он двинулся дальше, к своей цели – заброшенной часовне, что ютилась на самом краю глазницы, у самой границы, где камень и порядок уступали место бескрайней, уходящей в туман пустоте и хаосу Диких земель. По пути он видел их – людей, что жили в тени великой цивилизации, как мхи на скале. Женщину, стиравшую тряпье в струйке мутной жидкости, сочившейся из поры в коже Отца. Старика, с поразительной точностью вырезающего из обломка рёбра замысловатые игрушки-вертушки для внуков. Двух мальчишек, игравших в «поймай многоножку» – они тыкали палками в трещину в полу, пытаясь вытащить оттуда сонного, мелкого паразита, чтобы потом привязать ему на нитку и гонять по улицам.

Они смотрели на него пустыми, усталыми, но не злыми глазами. Для них он был не странником, не беглецом, а всего лишь еще одним простым человеком, обреченным, как и они, жить на теле умирающего бога. Их жизнь была проста и страшна в своей простоте: родиться, есть то, что даёт Отец, растить детей в надежде, что они проживут чуть дольше, и умереть, чтобы твоё тело либо сбросили в Туман, либо, если повезёт и был хоть какой-то статус, пустили на удобрение для грибниц. Они были частью пейзажа, как и сама плоть под их ногами.

И впервые за долгое время Эйс почувствовал нечто иное, кроме собственной боли, вины и ярости. Он почувствовал тяжёлый, всепоглощающий груз этого мира. Груз, что давил на всех без разбора. И он понял, что его побег – это не просто бегство от прошлого. Это шаг в другое будущее. В неизвестность, что пугала и манила одновременно.

Он лишь надеялся, что это будущее будет хоть чуточку светлее. Хотя бы на один лучик. И что это хрупкое, стеклянное небо над его головой не рухнет на него раньше времени.

Глава 4. Спасение в переулке

Прошло больше недели с тех пор, как Эйс покинул казармы. Большую часть этого времени он провёл, скрываясь и залечивая раны… Его раны затягивались медленно, но ярость горела все так же ярко.

Заброшенная часовня Святых Ногтей Мученика была высечена в небольшой полости за ухом Отца. Сюда давно не ступала нога священника, и место своё она оправдывала с лихвой. Воздух здесь пах пылью, сухой плесенью и многовековой гнилью – не активным, как на площади, а тихим, вековым, будто сама смерть здесь прикорнула отдохнуть, свернувшись калачиком в углу. Свет проникал сквозь трещины в своде, ложась на пол пыльными столбами, в которых лениво кружились микроскопические споры.

Эйс отодвинул тяжёлую, потрёпанную завесу из сплетённых сухожилий и вошёл внутрь, с облегчением отмечая, что его убежище нетронуто. В нише, служившей когда-то алтарём, лежал свёрток с припасами: вяленое мясо «пещерного прыгуна», немного грубой грибной муки, кремень и сталь. И, главное, его запасной меч в простых, неброских, но надёжных ножнах. Он провёл рукой по рукояти, ощущая знакомые, истёртые пальцами зазубрины. Старый друг. Надёжнее, чем большинство людей. Он уже было начал собирать вещи, мысленно прикидывая самый быстрый путь к одному из потайных спусков, когда снаружи, сквозь плотную завесу, донёсся звук. Он отличался от отдаленного шума города. Это был сдавленный, оборванный крик. Женский. Затем – грубый, сиплый мужской смех и шарканье нескольких пар сапог.

Проклятье. Он замер, прижавшись к щели в стене, выглядывая наружу. В узком, грязном переулке, куда вываливали мусор со всей округи, трое мужчин окружили две фигуры: старика в потрёпанном, но добротном дорожном плаще и… девочку. Маленькую, хрупкую, она замерла, вжавшись в старого мужчину, её широко раскрытые глаза были полны чистого, немого ужаса. Одной рукой она сжимала край плаща старика, а другой прижимала к груди какую-то тряпичную куклу – потрёпанную, но без сомнений любимую. Кукла была слеплена из обрывков ткани и набита сухим мхом, с двумя пуговицами вместо глаз.

Девочка прижалась к старику, но её широко раскрытые глаза были прикованы не к нападавшим, а к стене живой плоти за их спинами. Она смотрела туда с каким-то странным, недетским пониманием, будто видела сквозь кожу Отца что-то иное, недоступное остальным. Её губы беззвучно шептали что-то, а пальцы судорожно впивались в тряпичную куклу.

– Ну же, дед, – верещал один из нападавших, тощий, с лицом, покрытым оспинами и скользкой ухмылкой. – Не упрямься. У стражников для таких, как ты, припасён отдельный, особый котёл. Еретиков варят живьём, ты знал? Славное зрелище. Отдай нам ребёнка, и мы, может быть, решим, что глаза нас подвели и мы тут никого не видели. Девочки нынче дорого идут. Как деликатесные грибочки.

– Оставьте нас, – голос старика был низким, удивительно твёрдым и спокойным, несмотря на возраст и очевидное неравенство сил. В нём не было и тени просьбы или мольбы. Это был приказ, произнесённый с невозмутимостью человека, уверенного в своей правоте. – У нас нет для вас ничего ценного.

– Как нет? – другой, толстый и вспотевший, с животом, трясущимся от жадного дыхания, сделал шаг вперёд. – Малышка – ходячий кошелёк, дед! На чёрном базаре за таких целых дают хорошее железо, лет на пять безбедной жизни. Или… – Он осклабился, обнажив кривые, жёлтые, редкие зубы. – Можно и самому сперва воспользоваться, перед тем как сдать. Сочненькая. Сладкая, поди, как забродивший сок.

Сердце Эйса заколотилось чаще. Здравый смысл кричал ему изнутри: «Не вмешивайся! Ты вне закона! Любое внимание – верная смерть! Проходи мимо. Спасай себя! Твоя цель – отец, а не какие-то бродяги». Голос разума, холодный и логичный, вторил: «Они чужие. Их проблемы – не твои. Ты не сможешь спасти всех».

Он видел лица этих людей. Видел их глаза – пустые, жадные, лишённые чего-либо человеческого, словно у падальщиков. Такие же, как у тех, кто теперь охотился на него.

И он видел лицо девочки. Бледное, испуганное, с двумя ручками, вцепившимися в плащ старика. В её взгляде был не просто страх. Была беззащитность, которая резанула его по живому, больнее зазубренного ножа. Она напомнила ему всех, кого он не смог защитить. Всех, кто сгорел в том проклятом туннеле под обломками его решений.

В его ушах снова зазвенело. Не гром из прошлого. Не голос рассудка. А тихий, предательский, знакомый до боли скрежет стали о ножны. Его рука сама потянулась к эфесу меча.

Толстяк сделал ещё шаг, его жирная, грязная лапа потянулась к девочке, чтобы сорвать с неё плащ.

И мир для Эйса сузился до одной этой точки. До этого жеста. Всё остальное – страх, расчёт, опасность – перестало существовать.

В его движениях не было спешки. Он вышел из часовни. Медленно, словно появляясь из самой тени, рождённый гневом и отчаянием этого места. Его шаги были бесшумны на мягком, упругом покрытии переулка.