Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 18)

Мне стало тепло. Я рывками набрал номер в тре­тий раз. Трубку сразу же сняли, и в клейкой тишине я услышал дыхание.

«Господи, да ее же убили», — ударило меня ужа­сом.

Как в горячем пару, выскочил я на улицу. Автома­шины не задавили меня только потому, что не смогли догнать. Я бежал впереди троллейбуса, и перед гла­зами стояла жена с протянутыми к убийце руками.

Во дворе за мной бросился дворник. Дрожащими руками я открыл замок и ворвался в квартиру.

В передней стояла жена с протянутыми ко мне ру­ками. В правой руке ведро с мусором.

— Милый, все-таки вынеси его.

Перепутаница

Вообще-то маленькие редко бывают начальниками, потому что закон соответствия формы и содержания. А вот мой начальник маленький — а на­чальник. Может быть, за счёт фамилии — Громадищев. Да и какой там начальник — отец родной. К каждому подойдет, каждого по плечу хлопнет, а кого достанет, так и по голове погладит. Только и слышишь: «Как здоровье, дорогой?», «Не нужна ли помощь, дорогой?». Моя теща хуже.

Вчера приходит ко мне Витька-чертежник и про­сит отдать рулон кальки. Якобы она его по праву. Кальку я не отдал, сославшись на длительное владе­ние. Витька пожаловался начальнику, сославшись на справедливость.

Ко мне подошел Громадищев и погладил меня по щеке:

— Слушай, отдай ты ему кальку, пусть он ею по­давится.

Мне стало приятно, что начальник за меня.

— Отдам, — миролюбиво буркнул я.

Громадищев прошел в закуток к Витьке-чертеж­нику.

— Послушай,— донеслось до меня из-за тонкой, как совесть, перегородки,— оставь ты ему эту кальку, пусть он ею подавится.

Когда Громадищев ушел, я влетел к Витьке:

— Какой все-таки подлец! Тебе одно, мне другое …

— Отдай кальку, — сказал Витька.

На следующий день в коридоре меня остановил Громадищев и, ласково взяв за брючный ремень, по­журил:

— Ну зачем сказал про меня, что я подлец? И кому сказал — ведь подлецу сказал!

Удивительная штука

В воскресенье я встретил Вадима. На его лбу залегла интеллектуальная морщинка. Он держался за огромный портфель, в который вошел бы телевизор.

— Отдыхаешь? — неуверенно спросил я.

— Пишу.

— Чего пишешь?

— Ее.

— Молодец. Кого ее?

— Диссертацию.

Вадим предложил пройтись с ним в Публичку. Де­лать мне все равно было нечего, и я согласился.

Когда мы вошли в зал, я торжественно притих, как в церкви. Огромное помещение было плотно уставлено столами, за которыми поникли молодые люди. Мы еле отыскали свободные места.

— Они углубляют знания? — шепотом спросил я Вадима.

— Как бы не так! Они пишут диссертации.

По залу перепархивал легкий шелест. Поблески­вали очки. Поскрипывали авторучки.

Работница библиотеки открыла форточки. Свежий воздух потоком приятно побежал по ногам.

— Вот та девица пишет о романтике, — показал Вадим на соседний стол.

Девица сморщилась, зябко шевельнула плечами и пошла в коридор к паровому отоплению.

— А этот ничего не пишет, — нашел я парня, кото­рый разгадывал кроссворд.

— Как бы не так! У него тема насчет истории ша­рад и лабиринтов.

Вадим разложил туго набитые папки. Интеллекту­альная морщинка обозначилась резче.

— А у тебя какая тема? — спросил я.

— История водопровода и канализации. Начал я с водопровода, еще сработанного рабами Рима.

— И про санузлы! — удивился я.

— Есть одна глава, но она увязана с кибернети­кой, — значительно ответил Вадим.

В эту ночь я ворочался. В меня заползало беспо­койство, едкое, как изжога. Чувство, что я чего-то упускаю, в то время как другие не упускают, заста­вило мою мысль метаться под черепом. К утру она успокоилась — выход был найден. Даже была найдена тема. Даже набросан план.

    ИСТОРИЯ ВЕЛОСИПЕДОВ

        (Диссертация)

     1. Классики о велосипедах.

     2. Конек-горбунок — художественное воплощение мечты народа о велосипеде.

     3. Трехколесный велосипед (детский).

     4. Одноколесный велосипед (цирковой).

     5. Почему нет четырехколесного велосипеда?

     6. Почему в дамском велосипеде нет мужской рамы?

     7. Велосипед и космос.

     8. Как научиться кататься на велике.

Я бросился к Вадиму. Он пробежал план.

— А ты в этом вопросе башковитый рецидивист. Мой совет: кандидатский сдашь, когда напишешь дис­сертацию. Самый проверенный способ.

— А тему надо согласовывать?

— Ты попиши, пособирай, поосмотрись, а потом будешь согласовывать. Темы любые подходят: нет практической ценности — есть теоретическая. Между прочим, сегодня видел, как один чудак на велосипеде двух девиц повез: одну на раме, другую на багажнике.

Я записал.

С этого момента моя жизнь изменилась. Я купил великолепную папку, килограммов на тридцать чистой бумаги, и каждый вечер усаживался в Публичке ря­дом с Вадимом. Чем больше я писал, тем больше по­являлось материала. Он обладал свойством цепляться за все, что находилось поблизости. От велосипеда я как-то перешел к колесу, от колеса к спице, от спицы к вязанию, от вязания к положению женщины в древ­нем Вавилоне. Диссертация, как пылесос, засасывала все, что полегче. Я не был уверен, что не вмещу всю цивилизацию. За вечер пачка книг перерабатывалась мною в страниц пятьдесят диссертации. Папка стре­мительно набухала и обещала быть тем горшочком из сказки, который, начав варить манную кашу, уже не мог остановиться.

— Будешь защищать докторскую, — утешил Ва­дим.

На улице я не мог пропустить ни одного велосипе­да, и меня стали принимать за работника ГАИ. Имен­но на улице зародилась новая глава «Что такое нип­пель».

Изменилась и моя внешность. Лоб что-то переко­сило. Я перестал говорить глупости вслух и начал пить «Боржоми». Мой взгляд так крепко вцеплялся в пе­реносицу собеседника, что у того к ней сбегались глаза. Я научился слегка приволакивать правую ногу, что придало моей личности некоторую индивидуальность.

Во мне появился философский подход к явлениям, который удивлял своей глубиной. Если у соседа текла крыша, я не волновался, так как все течет, все изменяется. Подлец не возмущал меня, потому что бытие определило его подлое сознание. Я смеялся над ду­шевностью, ибо выяснил, что души не существует, и встал на материалистические позиции. И вообще все в мире относительно, кроме диссертации.

Однажды я вышел из Публички последним — никак не мог уложить папку. Носить ее становилось все труд­нее. Пальцы от тяжести так слипались, что приходи­лось их смазывать автолом. Хотелось взвалить папку на плечо. Только ее духовное происхождение останав­ливало меня от подобного переноса тяжестей.