Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 16)

Я рванулся к Васе. Он стоял между Мэри и Гер­той. В одной руке у него трепыхалась рюмочка с ли­монадом, в другой сиял фужер с компотом, то есть с коктейлем.

Дамочки взахлеб спрашивали Васю:

— Василь, как сейчас модно отделывать квар­тиры?

— Сейчас модно оклеивать стены дубленками.

Я деликатно извинился за его сельскохозяйственное поведение.

Заявив, что нас ждет пара натурщиков, я выволок Васю.

С этого все и началось. Я всегда был интересен в смысле развития. Ажурно говоря, моя грудная клет­ка ходуном трепетала перед женщинами и культурной жизнью. В Марианне было как то, так и другое. Коро­че, полюбил я ее несовременной любовью. Как сказал Вася, всеми жабрами души. Еще короче — с получки женился на ней.

Свадьба была на уровне. Вася фужерами пил до­рогой компот и всем по секрету сообщал, что я опу­стившийся сын Левитана. Затем он сделал предложе­ние Мэри с Гертой и расплакался.

И вот началась моя семейная жизнь. Для начала Марианна отрастила мне рыжую бородку и купила фуфайку с бечевкой.

Потом выгнала Васю как заурядного. По вечерам нас видели везде. Мы делали зубастую улыбку извест­ному артисту, пили коктейли у неизвестного писателя, на нас бросались экспонаты собачьей выставки, и гар­деробщик «Метрополя» испуганно принимал мою бе­чевку.

Есть мы не ели. Пожуем стоя бутербродов, а пе­ред сном кофейку, Марианна вырабатывала западно­европейскую фигуру.

Родился у нас сын по имени Меркурий. Отправили мы его куда-то к родственникам, а сами потопали на выставку не то керамики, не то ботаники.

По пятницам мы принимали гостей. Я сидел в фу­файке и бороде, теребил на своем стане бечевку и спрашивал, что новенького в искусстве. Стареньким мы не интересовались.

Выпив за искусство по рюмочке шампанского, Ма­рианна предлагала отдыхать по-простонародному. Мэри и Герты снимали белые перчатки, Вадики и До­дики — пиджаки, а я шел за семечками. Мы пили квас, рассказывали анекдоты и играли в «бутылочку».

К концу вечера я обнаружил Марианну в зарослях того самого кактуса с Додиком. Мне хотелось прида­вить их цветочной кадкой, но я уже знал, что ревнуют только скобари.

Злобно смотрел я на картину своей кисти, висевшую на видном месте.

Но бывали и у меня светленькие вечерочки — я убегал к Васе.

Мы заходили в столовую, и я с удовольствием ел щи. Вася тяжело вздыхал:

— Ну а в баню вы ходите?

— Это, Вася, не модно. Мы принимаем душ в по­лиэтиленовых колпаках.

Васино лицо глупело от жалости, и он заказывал мне третью тарелку щей. Я-то знал от Марианны, что жалость — чувство вульгарное.

— Культура, Вася, тоже требует жертв, — бодренько говорил я.

— Погибнешь ты, Терентий...

Я прятал глаза и быстренько прощался.

Мне надо было поцеловать руку у Мэри, погулять на ночь с собачкой Дэзи, выпить стакан капустного сока через соломинку и поговорить ни о чем по белому те­лефону с Додиком.

Но если вы услышите, что мужчина приятной внеш­ности сжег на улице картину и свою бороду и получил за это пятнадцать суток, — знайте, что это я вернулся в гараж.

Письмо токаря девушкам с красивыми глазами

Вы передо мной — голубые, ясные, распахнутые, как у Золушки на балу. Или черные, живые, как расплавленный антрацит. А вот карие, задумчивые, затуманенные... Вы современно обведены и оттенены. В общем, красивые вы.

Вот вас я и боюсь. А во мне восемьдесят килограм­мов, рост сто семьдесят девять, занимаюсь самбо, дружинник и дело имею с металлом.

Думаете, мне очень надо, чтобы колбаса была тон­ко нарезана? Я и так сжую. Думаете, мне уж так не­обходимы модные ботинки? Для мужчины это мелочь. Думаете, мне в ресторане нужен именно лангет? Я могу и одноглазую камбалу. Думаете, во Дворце бракосочетаний мне обязательно требуется Мендель­сон? Я бы женился и под «Катюшу».

А что мне нужно?

Я вхожу в гостиницу небольшого городка и неуве­ренно подбредаю к девушке. Цвет ее глаз неизвестен, потому что она их не поднимает.

— Здравствуйте. Скажите, есть ли номера?

Она молчит, хотя ее чудные ресницы упираются в мою грудь.

— Кха-кхе!— демонстративно давлюсь я.

— Гражданин, отойдите! Номеров нет.

Ну конечно, голубые, распахнутые, как у Золушки на балу. Только голос, как у ее мачехи.

— Скажите, пожалуйста...

— Гражданин, не мешайте работать! — рявкает она уже голосом подвыпившей ведьмы.

На меня смотрят люди, и все мои восемьдесят ки­лограммов краснеют, как мякоть арбуза.

— Может, где-нибудь...

— Нигде! — режет она.

Не нужен мне уже номер. А что мне нужно?

Я набираю справочное и спрашиваю, когда отходит поезд.

— Бурлюм-бурлюм, — отвечает справочное. Набираю еще раз и переспрашиваю.

— Шурики-мурики! — быстро отвечают мне.

Приходится еще раз звонить—ехать-тo надо.

— Вы что — оглохли?! Чик-чирик-трам!

Я знаю: это вы, живые, черные, как расплавленный антрацит.

А мне что надо?

Официантка с карими, задумчивыми и затуманен­ными глазами протянула счет — пятнадцать рублей. Мне как-то не по себе, потому что мы с приятелем наели-напили на десять. Вы бы, карие глаза, попро­сили у меня пять рублей — я ведь не жадный. А за­чем же...

Начальник цеха зовет меня на «вы» и по имени-отчеству. Главный инженер советуется со мной. Ди­ректор выходит из-за стола пожать мне руку. Меня любят на работе и в семье. Почему же вы, голубые-черные-карие, унижаете меня в своей сфере обслужи­вания?

Вот и думаю — почему? Может, у вас маленькая зарплата? Да нет, для ваших лет достаточная. Мо­жет, вы не образованны? Да нет, по восемь-десять классов. Может, у вас такие характеры? Да нет, с друзьями и домашними вы нормальные люди. Мо­жет, вам не везет в любви? Да нет — вы же голубые-распахнутые, черные-живые и карие-задумчивые... Может быть, так надо?

Если надо, мы вынесем все — беды, войны, болез­ни... Но унижения человека мы не выносим — отвык­ли с семнадцатого года. И нас нигде не унижают, кроме вашей сферы обслуживания, мои вы глазастые!

Так что мне нужно?! Догадались? Улыбка. Да, че­ловеческая улыбка! И тогда я высплюсь в гостинице на полу, передавлюсь сырым бифштексом и куплю ко­стюм с карманами на спине — только улыбайтесь!

А если не можете, если трудно работать с людьми, если вы одни, а нас много, — тогда идите ко мне на за­вод, к станку...

Только знаете, с чего я начинаю обрабатывать ме­талл? Я ему улыбаюсь. Чтобы не сломался, — он ведь не человек.

Через сто лет

Было воскресенье через сто лет, считая от сегодняшнего дня.

Иван (это имя опять вошло в моду) проснулся оттого, что выспался. Он лениво нажал кнопку под подуш­кой. В спальню тут же вошел своей негнущейся поход­кой домашний робот. Казалось, он улыбался, побле­скивая никелем, хромом и пластиком. Робот протянул гантели.

После зарядки Ваня нажал кнопку. Робот сразу приготовил ванну. Но в ванне хозяин опять нажал кнопку, и робот начал массировать ему спину своими нежно-эластиковыми руками.

После душа порозовевший Ваня оделся и нажал кнопку на карманном пульте. Робот тут же вкатил тележку с завтраком: сок индиго, ломтик картофеля, рюмочка хлористого кальция, отварной турнепс. Это все робот наготовил, пока хозяин купался. Туг обхо­дилось без кнопки — звуковые сигналы (шум душа) преобразовывались в электрические, включали в ав­томате завтракальную систему, и он топал себе на кухню. За все время, как его приобрели, автомат толь­ко раз сдурил: услышал в три часа ночи шум дождя и притащил в спальню отварной турнепс. Кстати, ему можно было отдавать команды и голосом, но Ваня ле­нился.

После завтрака захотелось погулять. Чтобы загру­зить робота, Иван нажал кнопку долгосрочной про­граммы — без него автомат должен все пропылесосить влажным воздухом, ответить на все видеотелезвонки, скомпоновать на следующую неделю мини-интерьер, ну и скомпоновать обед из таких ингредиентов (то есть первое, второе, третье), которые не повторялись по­следний месяц.

Ваня поднялся на крышу, сел в малолитражный вертолет и полетел кружиться над парком. Только он взвился, как заметил в воздухе шатенку. Через сто лет брючные костюмы, разумеется, уже не носили — только парики. Поэтому Ваня подлетел ближе и улыб­нулся.

— Сто пятьдесят шесть сто восемьдесят девять,— ответила шатенка, меняя на ходу парик.