Станислав Родионов – Искатель, 2007 №1 (страница 45)

Мой властитель спросил, о какой пустоте я мыслю; лишний раз я утвердился в мыслях, что владыка не притронулся к моему загнанному ныне в угол сознанию и во мгновения входа своего бережно отодвинул его подальше, дабы сохранить в неприкосновенности — до тех пор, пока не спросил о пустоте, а я не согласился открыться ему, этим отвечая на безмолвный вопрос и все возможные последующие вопросы, которые он задаст обо мне и мире, в котором пребывает его избранник.

— Но прежде напомню: ты пожелал, и твоего чуда больше не будет, — заметил мой властитель; я лишь пожал плечами, более ничего не могши ответить ему. Тем паче он знал все возможные мои слова — но в этот единственный момент, я мог сказать, что пойму свои слова глубже него.

А затем он проник в мою сущность: с ураганной быстротой передо мной представали все прежние переживания, волнения, страсти, чувствования, ожидания и тревоги, все мысли, все картинки далекого и близкого прошлого, от самого явления на свет и вплоть до той минуты, когда я стал мять фотоаппарат в пальцах, — весь калейдоскоп сей промелькнул и тотчас исчез. Счастье, что этот порыв длился недолго, иначе я не смог бы устоять под его натиском; я покачнулся и, если бы не помощь самого властителя, упал бы к ногам спешащих людей. Властитель вычерпал меня до дна, проникнув в те закоулки моей души, до которых я не смел добраться, и воскресил их предо мной, постигнув мой мир и явственно увидев ответ на недавний вопрос о пустоте, о том, что я скрываю под покровом этого эвфемизма: бедность, которой страшился больше, чем чего бы то ни было. И от которой единственным спасением своим почитал ту «еретическую» работу, за коей меня и застал властитель, и в том самом образе, который, как мне казалось, приносил больше дохода, а значит, уменьшал вероятность возвращения к полуголодной юности, к тем дням… Впрочем, все это уже было в странно вспоминаемой прежней жизни.

Он отпустил меня, я еще раз вздрогнул, обретая собственную возможность стоять на ногах, и услышал его слова:

— С кольцом вышло достойно для твоего чуда, — он сделал ударение на слове «твой» и продолжил: — Но нам уже некогда и незачем останавливаться. Пора исполнять задуманное.

Я молчал, погруженный в размышления. Сколь приятно ощущение избранности: и пусть тебя избирают по необходимости, как единственного в данный момент в данном месте человека, способного эффектно и непринужденно свершить задуманное повелителем; пусть после этого моя сущность, возможно, перестанет существовать за ненадобностью; пусть я сольюсь безвозвратно с неведомым и в нем исчезну — и, несмотря на все эти «но», я был взволнованно счастлив свершившимся и радостно взбудоражен предстоящими свершениями. Пересекая по «зебре» площадь Пречистенских ворот и выходя на лестницу перед храмом Христа Спасителя, я был готов ко всему и на все. Как и было задумано свыше.

У самого храма стояло множество машин — не только прихожан, но и прессы, а также дежурили два «Газика» милиции и карета «скорой». Да и у дверей толпилось народу преизрядно: в эти минуты внутри свершалось нечто из ряда вон выходящее. Именно то, к чему меня постепенно подводил властитель, к нужному сроку вхождения во храм, который, как я ощутил, как раз наступил. Девятнадцать сорок по Москве, сегодня, месяца, лета…

Я поднялся по лестнице, не совсем обычно для человека, не касаясь ступеней, и поспешил к дверям, пока еще не замечаемый городом и миром, лишь слыша обрывки взволнованных голосов, обсуждавших происходящее там, в храме, за закрытыми дверями. Отворил их и вошел, снова закрыв за собой. Лишь одна камера прельстилась отворяющимися вратами, но я стер из ее памяти этот снимок. А затем, вернувшись в зримое земное обличье и применив чисто земные навыки орудования локтями в людской массе, протиснулся ближе к алтарю, мимо верующих, неверующих, любопытствующих, туристов, журналистов, представителей власти, депутатов и просто карманников. Ближе и ближе, покуда носками ботинок не уткнулся в ступени, возводящие на ослепительно сияющий в свете свечей и софитов алтарь.

Впрочем, он был уже занят. Не священником, какой-то мужчина в белых одеждах, исходя из ситуации, более напоминающих смирительную рубашку, стоял, прикованный тяжелыми цепями к алтарю, и, потрясая оными, вещал на весь храм. Гулкий голос его отдавался от стен, падал со сводов потолка, из-под барабана главного купола, подавляя окружающих. Сей лжепророк лжепророчествовал о предстоящей буквально вот-вот катастрофе, о неисчислимых несчастьях, о войнах и засухах, землетрясениях и наводнениях, о конце старого мира и скором наступлении Страшного суда, где всем, всем воздастся за грехи их. Милиция, в большом числе пробившаяся к алтарю, довольно робко мяла фуражки в руках и с грехом пополам сдерживала люд, набившийся в храм и в ответ усердно напиравший на стражей порядка: с богохульной руганью, с молитвами, с мольбами о спасении, с яростными требованиями изгнать нечестивца, с просьбами о благословении и призывами очиститься и предстать пред небесным престолом в кротости и смирении. Священник, оттертый было массой, снова попытался пробиться к лжепророку — не получилось; тогда он плеснул на него святой водой. В ответ тот плюнул, весьма метко, и это было воспринято достойным откликом всеми противоборствующими сторонами, ибо они разом загудели и возжелали идти уже не на приступ алтаря, а друг на друга. Именно в этот критический момент на алтарь выскочил я, преображенный, в костюме-тройке и галстуке-бабочке, и, подобравшись к лжепророку поближе, достал микрофон и откашлялся в него, привлекая всеобщее внимание.

Немедленно свет софитов переместился на меня, и я заговорил:

— Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Внука Своего единородного, чтобы всякий верующий, хотя бы в Него, раз уж не в Сына, не погиб, но имел жизнь вечную. — Я оглядел замерший в немом изумлении храм. — Ибо не послал Бог Внука Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него. — Снова в ответ гробовое молчание. — Вы смущены, друзья мои, а это значит, что мои слова не очень подходят для сего пророка?

Я обернулся к прикованному. Лжепророк, замерший было вместе со всеми, успел сообщить, что он не Внук Божий, а, напротив… как в этот момент я оборвал его речи взмахом руки.

— Да, не подходят. Тем более раз он сам говорит об обратном. Но тогда что же делать самозванцу, вещающему о деяниях, разуму человечьему недоступных, в доме… ну, не совсем Божьем, принадлежащем одной компании, не буду делать ей рекламу, но, тем не менее, месте богоугодном и молитвотворном. Полагаю, присутствие оного здесь лишь разжигает страсти и потворствует дурным намерениям. Так удалим же его за ненадобностью от гнева небесного, да и вообще от грехов подальше.

В этот момент с лжепророка посыпались, превращаясь в прах, тяжелые цепи. Милиция, обрадовавшись возможности сменить их на свои браслеты, рванулась вперед, но тут же остановилась. Ибо в этот миг лжепророк с испуганным вскриком вознесся над алтарем, нервно суча конечностями. Царские врата с отрепетированным зловещим скрипом открылись, лжепророк повернулся головой вперед и устремился в них со всевозрастающей скоростью. Дальняя стена храма отверзлась — возможно, некоторым показалось, что лжепророк пробил ее своим чугунным лбом, — и тотчас по его пролету, закрылась сызнова, скрывая картину снижения мужчины в белом балахоне прямо у кареты «Скорой помощи», возле неспешно покуривающих врачей, коим не надобно было объяснять, что делать с внезапно появившимся пациентом.

Народ, увидевший чудесное исчезновение скоропалительного кумира одних и объект ненависти других, еще с минуту молчал, ошарашенный начавшимися чудесами, а затем, переведя дыхание, возопиял ко мне с требованиями объяснить происходящее; гул множества голосов, слившихся воедино, буквально сотряс храм. Священник тем временем подкрался с новой порцией святой воды. На всякий случай он запасся количеством куда большим, чем предназначалось лжепророку', — меня он собирался облить из ведра. Я немедленно вычислил и обезоружил священника и на всякий случай перекрыл автоматически освящаемый водопровод. А за неспортивное поведение, как объяснил собравшимся, удалил его из храма на улицу, остыть немного — служитель культа исчез, дабы в тот же миг появиться у стилобата и броситься обратно к дверям. Впрочем, его новое появление не мешало мне больше, ведь я уже начал речь.

— Друзья мои, — снова воззвал я к собравшимся, перекрывая гул, шум, восторженные крики, испуганные вскрики, приводя в чувство упавших в обморок от духоты и начавшихся чудес. — Что видели вы здесь, братья и сестры? Чудо? Нет, лишь только изгнание лжепророка из храма по делам его. Богу не надобно чуда, чтобы доказать силу и славу Свою; более того, Господь, чудеса сотворивший, становится рабом сих чудес пред лицом сотворенных им. А потому, говорю я вам, друзья мои, более нет и не будет чудес от Бога; все чудеса, что отныне станут твориться в этом храме, все они от человека. Страна наша избрала демократический путь развития, — народ зашумел, — ну хотя бы по конституции, — шум стих. — А что может быть демократичнее нового права, дарованного свыше: права на чудо! Вдумайтесь, друзья мои, Господь Сам отдает вам то, о чем просили Его с начала времен; так воспользуйтесь же этим правом отныне и во веки веков!