Станислав Родионов – Искатель, 2007 №1 (страница 44)

Через четверть часа мои ожидания увенчались успехом. Она появилась: молодая девушка, лет двадцати, неброско одетая, с небольшим чемоданчиком в руке. Несколько неуверенно нажала кнопку звонка. Дверь распахнулась почти мгновенно, не дав ни ей, ни мне опомниться; актриса, в банном халате, с полотенцем на голове, появилась на пороге.

— Ты так быстро добралась, я не ожидала, — и порывисто обняла и поцеловала сперва в одну, затем в другую щеку. Мой фотоаппарат заработал, со стробоскопической частотой запечатлевая каждое движение обнимающейся пары.

А вот затем…

— Сестренка, дорогая, как же я рада тебя видеть. Что же ты стоишь на пороге, проходи скорее, — донеслось до моих ушей восторженное приветствие. Я закаменел, не веря услышанному, и только бесчувственный аппарат продолжал заполнять карту памяти все новыми снимками. Пока не захлопнулась тяжелая из массива дуба дверь, я не вздрогнул и не выключил камеру, вытащив ее из зеленой завесы.

Что это — шутка? Розыгрыш? Или игра на публику? А может, действительно артистка дожидалась приезда сестры, я читал, была у нее таковая в Питере, к великому сожалению, фотографию ни разу увидеть не догадался. Равно как и снимки той, что, по идее, должна была прийти к ней.

Вряд ли это одно и то же лицо. А значит, уборщица, будь она неладна…

Я выбежал на лестницу, готовый рвать и метать, но только рвать и метать оказалось некого: лишь чисто вымытые ступени, медленно высыхавшие, предстали моим глазам. Стремительно справившись со своей работой, уборщица исчезла, оставив меня запертым в здании одного.

Я слетел вниз с какой-то невозможной, головокружительной скоростью, буквально не касаясь ногами пола, и в последующий миг оказался на первом этаже. Никого. Только вымытое пластиковое ведро и швабры стояли под пролетом в углу, ожидая нового применения. Я сжал кулаки, что-то явственно хрустнуло, только сейчас я вспомнил про фотоаппарат, который до сего момента вроде бы держал в руке.

Его не было, вернее, он был, но… я обнаружил, к немалому своему изумлению, что все время, пока разглядывал пустые ведра, зло комкал его в пальцах, словно бумажную модель. Хотя в инструкции упоминалось о металлическом пыле- и водонепроницаемом корпусе. В испуге я разжал ладонь: мой верный «Кодак» превратился в некое подобие черно-белого мячика для гольфа. В благоговейном ужасе я не сводил глаз с ладони, где он лежал; шарик стал медленно расправляться, разворачиваться, и через несколько секунд передо мной снова был знакомый фотоаппарат — в точности такой же, как и минутами раньше, до последней царапины. Вот только карта памяти была девственно чиста.

Еще два или три мгновения я тупо таращился на ладонь, риторически вопрошая себя о случившемся. А по прошествии оных осознание всего происходящего со мной, сорвав заслонку разума, разом отвечая на все возможные и предполагаемые и невозможные вопросы, затопило его; вхлестнувшись в голову, едва не вымело самую сущность мою наружу. В последний момент я взмолился о пощаде, обращаясь неизвестно к кому… Нет, известно, я понял, что вошло в меня в первый же миг наступления девятого вала; я возопил к нему, прося пожалеть ничтожное вместилище искры разума, во мгновение ока переполнившееся, и лишь в общих чертах обрисовать суть и смысл своего явления. И по зову моему вал схлынул, и в мыслях медленно начал восстанавливаться порядок.

Но совсем иной, нежели миг назад, в языке не сыщется слов, а в разуме не найдется схожих образов, дабы обрисовать его. Лишь опосредованно, через подобие подобия я мог бы описать оный: после схождения девятого вала я внезапно почувствовал в себе острие некой иглы, прорвавшей привычный мир самым навершием своим в точке моего сознания. Иглы немыслимой длины и мощи, уходившей в бездну неведомых пространств, уколовшей и меня, и мир и тотчас же на том остановившейся. Через это навершие и хлынул весь девятый вал информации. И теперь сущность моя оказалась стиснутой в углу переполнившегося разума, трепещущая, испытывающая и страх, и восторг одновременно: страх при мысли о дальнейшей судьбе своей, и восторг о дальнейших деяниях моих, без которых избравший меня, не мог осуществить задуманное. То, в чем мне по первому времени отводилась первостепенная роль. О времени же дальнейшем, неизбежно идущем на смену возвышению моему, осмотрев замысел нового властителя моих дум немного подальше по времени, я не осмелился внятно рассуждать. Довольствуясь даденным. И лишь размышляя отстраненно, с каким ликованием я принял свое предназначение — словно ребенок, получивший леденец, я немедленно согласился ехать с чужим дядей, даже не за следующими леденцами, а просто в знак благодарности готовый исполнить всякое его пожелание, — и на тот момент сущность моя искренне хотела этого, словно не понимая мотивов хотения. Или не могла понимать, введенная в искусительное заблуждение властителем дум?

Я огляделся по сторонам, щелчком сбросил фотоаппарат с ладони; блеснув напоследок, он исчез, отправившись в никуда. Посмотрев вслед ему, я заглянул в себя, пристально осмотрел забившуюся в угол разума земную сущность свою, со всеми ее восторгами и трепетами, уже новым взглядом. Привычные мысли и намерения выстроились чредой передо мною, диктуя прежний жизненный уклад, прежние устремления, намерения. Новым взглядом отыскивал в накопленной жизненной памяти ущербы и потрясения, внедренные осознания и ложные помыслы — тщетно. И понял постепенно: все чувствования эти истинны, не потревожены девятым валом, действительно принадлежат земному мне. И к ним добавлено было лишь то удивительное, необъяснимое, сверхъестественное, что ныне находится в моих руках. И для меня это новообретенное на самом деле представляет много большее, чем все треволнения о грядущем; для меня, осознавшего себя навершием воткнувшейся в мир иглы, последствия подобного дарения стали несерьезны — сам факт дарения превзошел все страхи и трепеты, вытеснив их на самые задворки разума.

Еще раз оглянувшись в сознании своем, я окончательно обрел уверенность — и в себе, и в том, кто пришел и остался во мне, — и с уверенностью этой вышел из дому артистки, решив проделать путь до места назначения пешком; властитель не был против.

Мы вышли, не замеченные стражей; «Тойота» уборщицы исчезла; впрочем, вспоминать о своей осведомительнице я не хотел. Глубоко вздохнув, перешел улицу и отправился вдоль Сивцева Вражка в сторону Бульварного кольца. Не торопясь дойдя до Гоголевского бульвара — это заняло не так уж много времени, — я пересек его. И на аллее столкнулся с девушкой, одиноко бредущей в сторону набережной.

В другое время другие мысли заставили бы меня или заговорить с ней, или не заметить вовсе, но сейчас единым мигом постигнув причины, побудившие ее отправиться в короткое путешествие, и последствия этого долго вынашиваемого шага, я захотел развеять тягостную непреходящую печаль ее, утешить, обнадежить, повернуть вспять легкие шаги. Я коснулся ее руки; тотчас же в девичьих пальцах оказалась зажата розовая роза, источавшая тонкий, нежный аромат, не свойственный подобным цветам, вообще никаким цветам из памятных мне. Не знаю, откуда взял властитель подобную розу, но в данный момент на ней оказалась привязанной бирка с короткой сухой надписью: «Rosen rose €2.50». Я только усмехнулся на этот подарок властителя. Он не понял легкой насмешки, тогда я сделал свой подарок.

Девушка изумленно посмотрела на меня, на розу, из ниоткуда образовавшуюся у нее в руке; возможно, она хотела что-то сказать, но слов не было, она лишь смотрела на цветок. И вскрикнула тихонько, когда лепестки бутона стали собираться, скукоживаться. Подняла глаза, пролепетала что-то и тут же замерла, всматриваясь, как роза медленно морщится, как исчезает стебель и листья, а бутон обретает странные формы. Верно, все происходящее в нынешнем состоянии ее казалось девушке бредом, иллюзией. И только вес темной бархатной коробочки, обретшейся на раскрытой ладони, доказывал обратное.

Когда-то подобную коробочку я хотел преподнести одной… странно, теперь казалось, это промелькнувшее в мыслях и тотчас же испарившееся воспоминание принадлежит кому-то другому.

Девушка медленно перевела взгляд на меня, едва разлепив губы, произнесла: «Что это? Это мне?» — и еще нечто не успевшее оформиться в слова: почему я, за что, сколько мне это будет стоить, и еще совсем пока неразличимое — о том, что же все-таки находится в бархате. Я коснулся пальцем ее губ, заставляя замолчать. Коробочка открылась сама. В лучах заходящего солнца, а время только-только перевалило за половину восьмого (19:31:41, как подсказало мне мое вторжение с безукоризненно никчемной точностью), в мягкой подушечке утопало колечко белого золота с бледно-голубым бриллиантом в семь карат, вплетенным в чашечку цветка. Узор был необычайно тонкой ковки — чашечка переходила в колечко-стебель неведомого растения, какого-то вьюна, оплетшего самого себя; этот образ создавался в те мгновения, когда девушка открывала коробочку, и окончательно сформировался, едва первый солнечный луч блеснул на гранях алмаза и мягко отразился в белизне благородного металла.

Девушка неслышно ахнула. Несколько секунд полюбовавшись блеском бриллианта, отразившегося в ее голубых глазах, она торопливо захлопнула коробочку и вытянула руку, желая вернуть бесконечно скромный для меня, но немыслимый для нее дар. И, пытаясь отдать, сопротивлялась себе самой, понимая, сколь красиво смотрелось бы колечко на ее руке… Но как же она сможет носить эту немыслимую роскошь, в чем и куда она пойдет с ним, и что наденет на себя при этом, и… главное, на какой палец стоит его примерять? — или, хорошенько поразмыслив, все же стоит не надевать, а… Но на все вопросы могла найти ответ лишь у себя самой — я уже уходил, я удалялся, а бежать следом, выспрашивая, выискивая ответ в моих словах, взглядах, жестах, девушка не решилась. Не я запрещал — так подсказало само девичье сердце, внезапно узревшее лучик света в той темноте, где пребывало последние пять лет. И она стояла спиной к мраку, прежде незыблемо окружавшему ее, непреодолимому мраку, поглощавшему, засасывающему по крупицам, по каплям, никогда не отступавшему, затянувшему в беззвучные омуты одиночества и пустоты, пустоты душевной и физической, внутренней и внешней, этой страшной черной пустоты, с которой с каждым днем все тяжелее, все бессмысленнее бороться. И только чудо…