Станислав Родионов – Искатель, 2005 №3 (страница 31)

— А я хлебну.

— Хлебните, — вырвалось у лейтенанта.

Элеонора Ефимовна выглядела моложе своих лет. Вальяжно-крупная, лицо широкое и тяжелое, губы накрашены бордовой помадой с захватом прилегающей кожи. Черная, в противовес всему белому, просторная туника облегала тело складками.

— Это Большой бриллиантовый вальс Шопена, — объяснила хозяйка звучащую из угла фортепьянную музыку.

Все-таки без бриллиантов не обошлось. У нее на груди блестит какое-то украшение. Не бриллиантовые ли бусы? Тускловаты. Палладьев задался вопросом: бывают ли поношенные бриллианты?

— Молодой человек, вы спешите?

— Да нет.

— Спрашиваю, потому что сама в молодости спешила. А куда? К свободе. Хотела стать независимой от начальника, от родителей, от мужа… Их никого нет. Думаете, я теперь независима? Я теперь метеозависима. От погоды.

Палладьев видел ее другую зависимость — от кофе. Допив чашку, тут же наполнила ее вновь.

— Молодой человек, сейчас в моде восточные гимнастики. Занимаетесь?

— Так точно.

— Какой?

— Рукопашкой.

— А я китайской гимнастикой тай-чи. Глубокое диафрагмальное дыхание.

Майор говорил о целовании ручки. У нее не ручка, а сдобная булка с пальцами. Но цветочки бы купить не помешало. Опер с цветами? Каких и сколько? Говорят, это имеет значение. Так, девять цветков значит «Я у ваших ног». А каких и сколько скажут «Я пришел вас допросить»?

— Молодой человек, думаете, я всегда была такой расплывчатой? — вдруг спросила она.

— Отнюдь.

— В молодости моя фигура стройно порхала. Но жизнь… Я трижды пострадала от культа. В тридцать седьмом репрессировали отца. В пятьдесят третьем на похоронах этого палача Сталина толпы меня так давили и топтали, что очнулась в больнице, между прочим, с выкидышем.

— Зачем же вы пошли на похороны убийцы своего отца? — глухо спросил Палладьев.

— Юной была. Своим стилем сделала обольщение.

— Обольщение кого?

— Мужчин.

Ее большие темные глаза на рыхловатом лице казались нарисованными черной масляной краской, в которую масла переложили. Видимо, вопросы оперативника показались ей горьковатыми, в которые переложили горчицы. Она налила еще кофе и горделиво его выпила мелкими глотками.

— Молодой человек, я всю жизнь пела, служила в областной эстраде.

— Какой репертуар? — спросил лейтенант послаще.

— Я пела о любви.

Он хотел уточнить, что больше ни о чем и не поют. Или песни блатные, теперь культурно именуемые «русским шансоном». Но сказал иначе, потому что предстоял разговор серьезный:

— Элеонора Ефимовна, петь о любви — это прекрасно.

— Но теперь о любви не поют.

— Разве?

— Поют о сексе. «Люблю тебя тысячу раз…» О любви в разах? Теперь не любят, а занимаются любовью. Песня «Дом, в котором ты меня любила…». Разве чувства связаны с местом — с местом связан секс. Когда-то шло кино «С любимыми не расставайтесь». Вчера прочла в журнале статью под названием «С презервативом не расставайтесь». Это про любовь?

Тема интересная, но сугубо молодежная. Палладьев находил смешным говорить о любви с пенсионеркой. Он мог бы ей порассказать о другой любви — о криминальной, где секс кровавый. Но время утекало.

— Элеонора Ефимовна, я к вам по делу…

— Знаю, хотите поворошить опавшие листья.

— Именно. Расскажите о сестре, о ее муже.

— Она была моложе меня значительно. А по характеру любила выводить людей на чистую воду.

— И мужа?

— Первое время они жили хорошо. Но месяцев за шесть до ее смерти Анатолий Захарович признался сестре, что часто заниматься сексом ему нельзя.

— Почему же?

— Якобы творческая работа забирает потенцию.

— И верно забирала?

— Натурщицы ее забирали.

— Натурщицу Елизавету Монину знали?

— Нет.

Палладьев спохватился: сидит, как в гостях за приятной беседой, и ничего не пишет. Ее рассказ следовало оформить протоколом, точнее объяснением. Но что писать? Никакой оперативной информации. Следователь допросит ее дотошнее.

— Элеонора Ефимовна, что скажете о художнике?

— Ничего не скажу. Не любила его и к ним не ходила.

— Почему не любили?

— За спесь. Придешь к нему… Сидит: широкие красные штаны, пояс с металлическими бляшками, сюртук, борода… Похож на состоятельного турка прошлого века.

Вдаваться в мотивы неприязни лейтенант не стал. Ее ведь не всегда объяснишь. Художника он видел и под словами женщины подписался бы с готовностью. Именно состоятельный турок, только не черный. Пора было переходить к главному, за чем и пришел.

— Элеонора Ефимовна, расскажите о смерти сестры…

— Загадка! Молодая здоровая женщина скончалась за месяц.

— Что показало вскрытие?

— Отравлена неустановленным ядом.

Палладьев вновь пожалел, что не пишет. Браться же за бумагу сейчас, когда пошла суть, значило притормозить желание и память свидетеля.

— Кем отравлена, Элеонора Ефимовна?

— Белое пятно до сих пор.

— Уголовное дело возбуждалось?

— Нет, но прокуратура вела проверку.

— И что?

— Подозреваемых нет.

— Элеонора Ефимовна, а у мужа, у Анатолия Захаровича, были мотивы для убийства?

— В том-то и дело!

Лицо женщины показалось еще мясистее за счет прилившей крови. Видимо, такое заявление она еще не делала, решившись на него теперь. После драки кулаками не машут… Но правда частенько запаздывала, потому что во время драки своих кулаков она стеснялась.

— Элеонора Ефимовна, какие же были мотивы?