Станислав Родионов – Искатель, 2005 №3 (страница 32)

— Анатолий хороший копиист. Он делал копии с шедевров и продавал за рубеж. Сестра была против, грозила заявить.

— А что плохого — делать копии?

— Не знаю деталей, но копии уходили контрабандным путем. Уголовщина, сестра боялась.

Палладьев задумался. Нужно разбираться. Вроде бы все понятно, но чего-то не хватает. Копии полотен, контрабанда, жена отравлена, яд не определен… Полный сюжет. Но почему…

— Элеонора Ефимовна, а разве мужа не заподозрили?

— Нет. Дело в том, что его месяц не было в городе.

Лейтенант встал: этот ребус он загадает следователю прокуратуры Рябинину.

31

У следователя в производстве несколько уголовных дел. От пяти до пятнадцати. Значит, следователь свое рабочее время должен распределять между ними. Ладно, время разделить можно, а как быть с интересом? Одно преступление закручено ложью, подлостью и коварством, как громадный клубок ржавой колючей проволоки, — хочется разобраться. Другое, например, убийство по пьянке, противно до тошнотворности, но элементарно.

Мог ли я заниматься взрывами боулинговых шаров — один предприниматель вредил другому, — когда Палладьев мне сообщил о версии отравления жены художника?

Поскольку уголовного дела не возбуждалось, материал изучался помощником прокурора нашего района. Я копнул архив. Папочка легкая, словно пересушена. Несколько объяснений: Анатолия Захаровича, сестры, соседей… Акт вскрытия, заключение врачей… И постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Форма последнего документа меня всегда удивляла — в отказе кому? Вроде бы возбудить никто не просит.

Я углубился в медицинское заключение. Кровавый понос, рвота, судороги… И врачебный вывод: смерть наступила от острой кишечной инфекции. Откуда же взялась мысль, что жена художника отравлена?

В Бюро судебно-медицинских экспертиз пришел молодой специалист, который интересовался наукой и следил за прогрессом. Ему и позвонил.

— Гена, это Рябинин.

— Узнал, Сергей Георгиевич.

— Проконсультируй…

Я изложил ему суть. Он задумался: мне нравятся люди, которые умеют задумываться — не пустые они.

— Сергей Георгиевич, я не токсиколог, но, по-моему, это таллий.

— Ядовит?

— В высшей степени. Соли таллия не имеют ни вкуса, ни запаха, их при вскрытии не засечешь.

— А лаборатория?

— По-моему, только специальными методами.

— Как же распознают?

— Ну, врачи токсикологического центра уже знакомы с клинической картиной отравления таллием.

Жена Анатолия Захаровича попала не в токсикологический центр, а в обычную больницу.

Если она отравлена… Я понял, что готов добровольно сигануть в очередную волокиту: еще не разобрался с одними эпизодами, как подыскал очередной. Материал помощником прокурора изучен и закрыт, и пусть лежит. Таллий яд непонятный…

Но кто сказал, что я хочу взяться за расследование этого отравления? Я просто вышел на проспект размять задеревеневшие ноги.

Жизнь, по крайней мере, визуально менялась на глазах. Нет очередей в магазинах, из общественных мест пропали алкоголики, почти нет военных, зато улицы запружены автомобилями… А мода? Обнимаются с такой страстью, что того и гляди завалятся на панель, ребята с бутылками пива, девицы с обнаженными пупками…

Если я вышел размять ноги, то зачем в руке портфель с бланками протоколов?

Жизнь изменилась. Бывало, в концертах по заявкам просили исполнить песни для солдат в армии, для моряков в океанах, для геологов в маршрутах… Просили исполнить песню для тех, с кем вместе служили в армии, были на стройке, работали в шахте… Теперь просят передать весточку такому-то, с кем вместе отдыхали в Турции, или такому-то, который сидит в Крестах…

Если я разминаю ноги, то почему оказался у дома художника?

Я позвонил в дверь. Да она и не закрыта. В мастерской деловито хозяйничала фигура, ничуть не походившая на хозяина. И на меня она внимания не обратила. Вор? Я спросил властно:

— Вы кто?

— Я-то хозяин, а вы кто?

— Хозяин тут Анатолий Захарович.

— Эту мастерскую мы снимали на двоих, но я съехал. Вот зашел за своими вещичками.

— А я знакомый Анатолия Захаровича, — поостерегся я обозначить свою должность.

Похоже, назовись я хоть Генеральным прокурором, его бы это не тронуло — укладывал в пластиковый мешок небольшие деревянные рамочки. Тонкотелый, тонкошеий, тонколицый, но с вздыбленной шевелюрой белых и пушистых волос, в которые почему-то хотелось дунуть. Ну да, потому что издали он походил на одуванчик. Это толкнуло меня на вопрос:

— Вы тоже художник?

— Я «лошадник».

— Занимаетесь коневодством?

— Пишу только лошадей. А вы что пишете?

Так и хотелось брякнуть — протоколы. Удержавшись, скромно поделился:

— Я потребитель живописи.

— Торгуете?

— Нет, смотрю.

— Разбираетесь?

— Не очень. Импрессионистов и реалистов понимаю и люблю, сюрреалистов и всяких модернистов не понимаю и не люблю.

— Значит, на выставку детского рисунка не пойдете?

— Почему?

— Все рисующие дети — сюрреалисты.

Любая работа кладет на человека свою печать. За собой я давно заметил, что не могу говорить с человеком ни о чем. Поболтать не умею. Ищу информацию или какой-то смысл. А уж с приятелем художника…

— Почему съезжаете?

— У Анатолия жена умерла, квартиру он начал сдавать и переехал сюда.

— Почему же не хотите жить вместе?

— Пошел коньячок, натурщицы…

— А вас натурщицы разве не интересуют?

— Лошади-то? — рассмеялся он.

Верно, лошадь в мастерскую не приведешь. Неужели он рисует в конюшнях? Нужно перевести разговор с лошадей на женщин, на тех же натурщиц, но не прямо, а каким-то обходным путем. Чего проще расстегнуть портфель, достать повестку и вручить. Явиться завтра в прокуратуру. Но там будет допрос, а не свободная беседа. И чтобы задать этой беседе нужный вектор, я как бы за художника обиделся:

— По-моему, кроме женщин у Анатолия Захаровича есть возвышенная цель.

— Блистать — вот его цель.

— Где блистать?

— Везде. В ресторанах, в компаниях, на собраниях, на выставках…

— Таланту это позволено.

— Какому таланту? — удивился художник.