Станислав Родионов – Искатель, 2005 №3 (страница 29)
— В каком смысле?
— Вернее, и мужик, и баба.
Валентина Казимировна отошла к своему стулу. Конечно, она не знаток, но хорошую живопись любит. Ей нравились натюрморты, пейзажи… Левитан, от которого сердце замирало. Она любила и батальные полотна; например, картина голландского живописца Абрахама ван Хуфа, говорят, мастера редкого, в Эрмитаже единственная картина.
«Кепи» подошло само:
— Тетя, где тут можно хлебнуть кофейку?
— В музее буфета нет, но рядом коктейль-холл.
— Это на той стороне улицы?
— Да, где магазин «Рыба».
— Ха-ха, рыба.
— Не поняла…
— Если, тетя, коктейль-холл, то рыбный магазин надо обозвать «Килька-холл».
Остроумное это «кепи». Губы и нос видны, а глаза и лоб заслонены широким козырьком. Что-то вроде распахнутого утиного клюва. Оно, «кепи», уже скрылось в других далеких залах…
Валентина Казимировна ощутила тревогу, словно видела спину уходящего друга. Что?.. Чем-то пахнет? Нет, скрытый звук? Ни то ни другое… Валентина Казимировна пошла вдоль стены, вдоль картин, подгоняемая мистическим страхом, и споткнулась о ровный пол…
Одну из картин окутал туман. Наискось, от угла к углу, ее пересекал дымный след, будто проползла огненная головешка…
28
После ухода майора выпало называемое мною «белое пятно», когда в кабинет не заходят коллеги, не влетает секретарша, не являются вызванные повестками и не звонит телефон. Я этим воспользовался и налил себе третью чашку кофе.
Леденцов прав, дело о хищении картины в музее следовало закруглять. И мое раздумье переключилось на личность художника. Кто он?
Ремесленник, поскольку стоит и красит. Но тогда и писатель ремесленник — сидит и пишет. Нет, художник — это прежде всего интеллигент, создающий духовные ценности. С переходом к капитализму каждый истинный интеллигент оказался перед пустотой, а вернее, оказался с исконным русским вопросом «что делать?». Потому что власть опустила массы — или разрешила опуститься? — на самую последнюю ступень, где разгул алкоголя, секса, мата, пошлости, кровавых телесериалов, откровенной дури… Не эта ли волна утащила Анатолия Захаровича на криминальную дорожку?
«Белые пятна» крохотны: не белые пятна, а белые кляксы. Звонил телефон. Я ждал голоса майора, но не такого глухо-раздраженного:
— Сергей, приезжай, машину тебе послал.
— Что случилось?
— Нашу картину облили.
— Нашу, это?..
— Да-да, Кандинского.
— Чем облили?
— Серной кислотой, концентрированной.
— Еду…
Редко мне выпадали тихие места происшествий. Музей закрыли. Человек пять стояли растерянной гурьбой, как на кладбище, и бросали пугливые короткие взгляды на картину. Ее словно опалила разлапистая молния, просекла по диагонали, оставив вспухшую краску и черный след. Видимо, кислота бежала, растекаясь капиллярными ручейками.
— Все залы прочесали, — сообщил Леденцов.
Директор музея, охранник, еще какая-то женщина, какой-то мужчина, старушка… Последняя отвечала на вопросы майора испуганно и нервно:
— Я дежурила с утра. Никаких безобразий…
— А подозрительные лица?
— Обычные редкие посетители.
— Но злоумышленник подошел к картине, достал емкость с кислотой, плеснул, убежал. И вы не видели?
— Я разговаривала с «кепи»…
— Что за кепи?
— Ни он, ни она, но скорее она, чем он.
Я прошелся по залу, осматриваясь. С какой стати поместили сюда Кандинского? Нет реалистов и модернистов, а есть хорошее и плохое. Я смотрел на какое-то полотно: здоровенький загорелый торс. Что тут модернистского? Ага, в названии: «Скелет, обросший мясом».
Ко мне подошел мужчина, оказавшийся атрибутором. Почти виноватым голосом он сказал:
— Буквально через час Кандинского бы сняли для проведения экспертизы.
— Еще не начинали?
— Кое-что уже очевидно. Например, картина подверглась вакуумной дублировке.
— Что это такое?
— Рельефные мазки разглаживаются, и полотно выглядит глянцевым…
Атрибутор рассказал, что кражи в музее случались, но вандализм впервые. А вот за рубежом подобные случаи не редкость. Уродуют, как правило, истинные шедевры. На полотна же всевозможных сюрреалистов частенько плюют: в Лувре дежурит специальный человек с мокрой тряпкой для стирания плевков.
Я задал главный вопрос:
— Кислота не помешает экспертизе?
— Для определения ее подлинности нам достаточно отколупнуть краски.
В подмогу приехали два оперативника и эксперт-криминалист: на раме и стене могли быть отпечатки пальцев. Свидетелей найти не удалось. Лишь дежурная по залу, взволнованная старушка. Допрашивать я предпочитаю в своем кабинете, где помогают родные стены. Но сейчас требовались крохи информации для оперативной работы. Я подступился к старушке:
— Валентина Казимировна, вопрос…
— Все рассказала вашему товарищу.
— Меня интересуют глаза этой «кепи».
— Не видела их, дорогой мой человек.
— Да не может быть.
— Это почему же?
— Она подходила и на вас смотрела.
Старушка не так смутилась, как удивилась: если на нее смотрели, то ведь глазами. Открытыми. Чтобы стимулировать ее память, я сменил ракурс: новые обстоятельства для нашего сознания — что рытвина для бегущих колес.
— Валентина Казимировна, эта «кепи» часто к вам обращалась?
— Раза три.
— По поводу чего?
Пожилая женщина задумалась беспомощно. Запоминается то, что достойно памяти. И смотрительница мою мысль подтвердила:
— Спрашивала о разной ерунде.
Мы с майором переглянулись — «кепи» ее отвлекала. Значит, был второй, исполнитель. И мне пришла оперативная мысль: сегодня же организовать проверку больниц и поликлиник города, поскольку серная кислота могла сильно ошпарить руки преступника. Валентина Казимировна сама вернулась к моему первому вопросу:
— О глазах… Разве в музее цвет глаз рассмотришь?
— А мне нужен не цвет глаз, а их форма.