Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 41)
Убийство сотрудника милиции всколыхнуло Управление. Оперативники все прибывали. Начальства понаехало много и разного. Мне казалось, что ночной лес неестественно ожил. Лишь я один стоял, прислонившись к сосне.
— Тебе досталось, — сказал подошедший майор, имея в виду удар по голове. — Завтра работы будет еще больше. Иди домой и отдохни ровно до двенадцати ноль-ноль.
44
Я вернулся в свою пустую квартиру. Мне ничего не было нужно, кроме тахты. На нее и рухнул. Не проспать бы, будильник бы завести…
Очнусь, потому что лежал я во мху, светло-зеленом, упругом…
Я спал. Но как бы не весь — сознание спало. А подсознание? Металось, борясь с сознанием, пробуя из него что-то вытеснить. Какую-то мысль, поступок, разговор?.. На светло-зеленом, светло-изумрудном мху пятно черноты необычной плотности. Ну да, его хочет вытеснить подсознание. А почему? Мох светло-зелен и мягок, да вот черное пятно… Видимо, я застонал…
Не пятно это, а совесть моя!
И подсознание исчезло, словно испугалось, что его опознали. Хорошо, Зачем люди спят в постелях? Надо на светло-зеленом мху, ровненьком, мягком, без кочек. Хорошо до блаженства. Но оно…
Черное пятно опять легло на блаженный мох. Еще чернее, какое-то сквозное, уходящее в земные недосягаемые глубины. Это моя совесть? Но почему…
Видимо, лежал я под сосной, на которой начали потрескивать сучья. Кто их ломает? Моя совесть?..
Я открыл глаза. Всего девять часов. Что же мне снилось? Черное пятно. Я вспомнил читанное в журнале: сновидения помогают мозгу избавиться от ненужной информации.
Мое подсознание стремилось избавиться от черного пятна. Видимо, хотело забыть гибель участкового. Но ведь по сну черное пятно — это моя совесть. Заглушить совесть? Мне много от чего надо бы избавиться, но от совести?.. Мало пожил, мало что натворил…
Я закрыл глаза и открыл. Треск, теперь не сучьев. Запах костра? Круглый мир. Кольца сигаретного дыма, круглые глаза, округлые ее плечи… Лукерья стояла надо мной, как светло-каменная статуя, закурившая.
— Игорь, что случилось? — спросила Лола.
— Андреича, участкового, убили…
— Ты переживаешь?
— Убили зверски…
— Мало ли милиционеров гибнет на своем посту? — удивилась она моему состоянию и добавила: — Вот Эмма куда-то пропала.
— Андреич, мужик…
— Если будешь переживать из-за каждого участкового…
Видимо, удар по голове даром мне не прошел. Плюс покушение при помощи торта, плюс смерть Андреича. Затылок болел, и хотелось спать до бессилья. Веки закрывались. Чтобы не закрылись окончательно, я сообщил:
— Лукерья, у тебя странный голос.
— Какой?
— Как будто ты объелась жирной гречневой кашей.
— Почему гречневой? — Ее не удивило, что объелась.
Она что-то говорила про свадьбу… То ли ее надо, то ли уже не надо; я то ли соглашался, то ли ссылался на жизнь участкового Андреича…
— Игорь, ты меня слышишь?
— Почему бы нет?
— Сперва надо пригласить батюшку и освятить квартиру.
— Почему бы нет?
Сон придавил голову. Вернее, затылок. Опять уснул? На сколько минут? Лукерья что-то говорила: энергичное и правильное. И, похоже, требовала от меня ответных слов — энергичных и правильных. Я ответил:
— Лола, мне нравится смотреть на тебя сзади.
— Почему именно сзади?
— Твоя попка похожа на пару дынек, которые при ходьбе трутся друг о друга.
Она что-то возразила. Не дыньки, мол. Не арбузы же? В дремоте я мог и ошибиться. Но в голосе Лукерьи прибыло чугунности. Вроде бы считала меня джентльменом, а я тяну лишь на лейтенанта. Зато я знал, кто такой джентльмен. О чем и сообщил:
— Лукерья, джентльмен тот, кто на вокзале поможет жен-щине-челночнице нести ее неподъемные тюки.
По-моему, Лола высказала мысль о моей карьере. Якобы выше лейтенанта мне не подняться. Якобы я именно тот джентльмен, которому судьбой определено волочить тюки челночницам. Из-за сонливости моя мысль перескочила с челночниц на ее подругу бизнесменшу Эмму. Ага, есть вопросик:
— Лукерья, куда ты прячешь фаллоимитатор?
— Что?
— Прибор для любви.
— Лейтенант, ты вчера, наверное, перебрал?
Я не ответил. Ну и пусть прячет. Спать я могу до одиннадцати. Лишь бы она не разговаривала и не шумела. Но она шумела, что-то двигая и переставляя. Коробки, чемоданы…
— Лейтенант, я от тебя ухожу теперь уже окончательно.
— Из-за фаллоимитатора?
— Из-за бесперспективности наших отношений.
— Прощай, Лукерья.
Я начал погружаться в светло-изумрудный мох, то есть в сон. Но Лола подошла и поцеловала меня в щеку. У нее было два сорта поцелуев, зависящих от настроения. Первый — как прикосновение теплого бархата; второй — как нетерпеливая дрожь севшей осы.
Поцеловала меня вторым.
45
Внутренний автомат сработал — ровно одиннадцать часов. Нет, не внутренний автомат, а Лолин взгляд — она смотрела на меня пристально и раздумчиво, как петух на зернышко. Клюнуть или не клюнуть? Значит, не ушла…
Я протер очи буквально, пальцами, потому что глаза Лукерьи были как бы не ее. Не круглые и не серые. Продолговато-тянутые, густо-синие…
Я сел.
— Как ты здесь оказалась?
— Пришла.
— А дверь?
— Была открыта.
Значит, Лола торопилась. Это уже серьезно: раньше она уходила лениво, показывая, что может вернуться.
— А зачем ты пришла?
— Как же? — удивилась Люба. — Участковый погиб…
— Ну и что?
— Подумала, что ты, наверное, не в себе.
— Выйди в кухню, я оденусь.
— Да ведь ты спал одетым.
— Ну, тогда умоюсь.
Я брился, умывался, переодевался… От короткого ли сна, от холодной ли воды, но мне полегчало. Или от присутствия живой души, Любы то есть? Она спросила: